В лицах
В исскустве
В событиях

Государыня Императрица и Самодержица Всероссийская
Елизавета Петровна Романова
Годы правления:
25 ноября 1741 года - 25 декабря 1761 года

Геополитика

Финляндский вопрос

ИСТОРИЯ
ФИНЛЯНДИИ

Источник:
М. Бородкин
«История Финляндии. Время Елизаветы Петровны»
Санкт-Петербург, Государственная типография,
Издание 1910 года

VII. Русское господство в Финляндии.

В октябре 1742 года Ласой уехал в отпуск в Ревель, сдав камандование А. Румянцеву.

Но вскоре (в ноябре того-же года) начальствование над войсками в Финляндии перешло в руки Кейта, а А. Румянцеву пришлось отправиться в Або, для ведения мирных переговоров.

Русские заняли Финляндию. Желание шведского правительства, высказанное во многих предписаниях финляндским властям, заключалось в том, чтобы должностныя лица края оставались на своих местах, где, более чем прежде, нуждались в поддержании порядка, и наступала надобность в их знаниях и благоразумии.—Но память о пережитом во время «Великой Разрухи» - или Великой Северной войны (Stora ofreden), говорят финляндские писатели, была слишком свежа, чтобы последовать советам из Стокгольма, и уже 23 июля ландскамерир и ландс-секретарь в Гельсингфорсе, заведывавшие делами области во время отсутстия ландсгевдинга Гюллешперна, обявили, что, в виду грозящей крайней опасности, они должны уйти в Або или Швецию. Подобным же образом поступили высшия должностныя лила повсюду в Финляндии. Когда русские приблизились к Або, члены гофгерихта, служащие в губернском правлении, университетские учители и большинство духовенства покинули страну. Несколько раньше епископ Фалениус возбудил в консистории вопрос, насколько удобно духовенству бежать из края; при этом только старший пастор финскаго прихода в Або, профессор Иоган Валениус, указал, что долг пасторов оставаться на своих местах. В предписании от 12 августа правительство разделило его мнение и выразило свое удовольствие по этому поводу; но сослуживцы Валениуса тем не менее бежали, и он один остался на своем посту. Младшия должностныя лица последовали примеру старших. Купцы и горожане в значительном числе искали убежища в Швеции. Крестьяне вообще не выселялись. Только год спустя часть аландцев и жителей юго-западных шхер прибыли в Швецию. Из списков эмигрантов видно, что переехавших в Швецию в октябре 1742 г. было только 192 отдельных лиц или семейств; но затем выселение продолжалось, и с каждым судном, уходившим из южной Финляндии в Стокгольм, следовало некоторое число беглецов. Даже в течение зимних месяцев, когда переправа на парусных судах сделалась опасной и трудной, переселение не прекращалось. В апреле 1743 г. число внесенных в списки возросло до 488, но после сего лишь немногие прибыли в Швецию, отчасти, вероятно, вследствие того, что существовали прочные виды на близкий мир, отчасти потому, что, узнав миролюбивое поведение русских, перестали опасаться их; в июле 1743 г. число эмигрантов дошло до 508. Дети и прислуга в списки не заносились.

Таким образом ясно, что бегство было далеко не всеобщим. Покинули свои места преимущественно высшие чиновники края и лица привилегированных сословий. Некоторым в это время предстояло принять участие в заседаниях открывшагося риксдага.

Когда в Гельсингфорсе русские генералы узнали о готовившемся переселении из Або, туда отправили несколько драгунских полков; они прибыли в город 29 августа, в то время, как колокола созывали к вечерне. Служба не состоялась. Народ позвали в ратушу, где ему прочитали манифест Императрицы и принята была верноподданническая присяга. Больше недели спустя, 7-го сентября, прибыл туда генерал Кейт; его сопровождали генералы Стоффельн (von Stoffeln) и Брюс с большим отрядом драгунов. Настоятель финскаго прихода, профессор Хоган Валениуе, а с ним духовенство и магистрат, пошли прибывшим навстречу до Пемара (Решат) (у Виста, т. е. 27 верст от Або). На следующий день конница гренадеров вошла в город попарно с еловыми сучьями на шапках в знак победы.

В 1742 г., когда возник вопрос о назначении Кейта начальником войск, расположенных в Финляндии, то в Кабинет Её Величества повелено было представить из военной коллегии сведения о том, в каком году и каким чином он принять в российскую службу, и копию заключенных с ним кондиций. Из этих справок видно, что в 1728 г. в верховном тайном совете слушали мемориал, поданный в коллегию иностранных дел от «полномочнаго Шпанскаго министра Дука Деливия», в котором он рекомендовал для службы Её Императорскому Величеству генерал-майора Кейта, «породою из Шкодии (Шотландии), знатной фамилии, который был в службе короля Шпанскаго лет с десять, но понеже он веры аглинской, то за то более в Гишпании службу продолжать не может. В 1734 г. Кейт был произведен в генерал- лейтенанты, а в 1738 г. в генералы полные». Иных сведений в военной коллегии не оказалось. Между тем известно, что Яков Кейт родился в 1696 г. в Шотландии.

Детство его протекло в шотландском замке на берегу суроваго севернаго моря. В Эдинбургском университете он пополнял свое образование.

Несмотря на свой протестантизм, Кейт принял сторону католическаго короля Якова III в его борьбе за престол. Участие в этой партийной борьбе лишило девятнадцатилетняго Кейта его имущества и прав. Братья поселялись в Париже, где Яков Кейт настолько усердно отдался наукам, что сделался членом Академии. Во время пребывания Петра Великий в Париже, Кейт представлялся Монарху и просил о принятии его в русскую молодую армию, но получил решительный отказ. По другой, едва-ли достоверной, версии, Петр Великий пригласил Кейта на службу, но тот, будучи поклонником Карла XII, не пожелал сражаться против него. Кейт вновь встал под знамена короля Якова; новая неудача побудила Кейта искать убежища в Голландии, откуда он отправился в Рим, а затем в Мадрид, где служил в войсках Филиппа, участвуя в неудачной осаде Гибралтара, который испанцы пытались отнять у Англии. Еще раз он обрат тился к родине, но там поставили условием командования полком наемных солдат принятие католичества. Ценой отречения от своей церкви Кейт не пожелал купить места. Щедро награжденный королем Испании и заручившись рекомендациями, Кейт, детом 1729 г., прибыл в Кронштадт. Изысканное воспитание и благородный характер скоро выдвинули его при русском дворе. Ему дали в командование два полка, а затем последовательно ставили во главе Йзкайловцев (в учреждении полка коих он принимал непосредственное участие), московскаго гарнизона, и в 1739 г. делают инспектором всех войск. В этом звании тридцатишестилетний генерал обезжает границы Азии и Польши, путешествует вдоль Волги и Дона. В подведомственных ему частях вводится порядок и справедливость. Впоследствии, под начальством своего соотечественника Ласси, он участвовал в походе в Рейну против Франции, а под начальством Миниха, находясь в течение двух часов под страшным огнем Очакова, был ранен, и, если избежал смерти, то только благодаря преданности своих солдат. Раненому Кейту пришлось распоряжаться здесь действиями 20 тысячнаго отряда. Императрица наградила его чином генерала-от-инфантерии и подарком в 5 тысяч руб. Рана побудила его отправиться в Париж за медицинской помощью к знаменитому хирургу. Императрица навестила больного перед отездом, сказав ему, что охотнее готова потерять 10 тысяч войска, чем генерала Кейта. Прусский Король Фридрих Вильгельм I в Берлине прислал за больным собственныя носилки, желая увидеть шотландскаго героя. После мира с Турцией, Кейта назначили правителем Украины, а после смерти Анны Иоанновны он командовал частью войск, расположенных в Петербурге.

Кейт был средняго роста, смуглолицый, с высоким лбом и орлиным носом. Густыя брови оттеняли карие глаза. Осанка его внушала уважение и доверие. Жил скромно. Держался правил строгой честности. Его происхождение выработало в нем самоуверенность и замкнутый характер. Согласно воззрениям, своего временя, он служил ради доблести и чести. Став под знамена того или другого государства, он честно обнажал меч в его пользу и безупречно отстаивал его интересы. В 1737 г. Миних донес Императрице: «Кейт такой генерал, котораго поступки и поведение одушевлены верностью к престолу, храбростью и благородством: нельзя ни в чем попрекнуть его характера». Когда Елизавета Петровна вступила на престол, Кейт немедленно привел войска к присяге и устроил в их среде празднества. Назначенный начальником Финляндии, Кейт поселился в Або 208).

Со слов путешественника Верха, мы узнаем, что Або того времени был довольно значительный город, состоял боль-шею частию из деревянных домов, причем только некоторые оказались выкрашеными красною краской, как это принято в шведских городах. Встречалось также не мало каменных низких домов с железными ставнями. Те дома, которые при-ходились на перекрестках, имели обрезанные углы, а ворота устроены были на подобие ниши, что казалось весьма странным, но, однако имело свои удобства, потому что с обеих улиц одинаково было близко к входу в лавки, которыя обыкновенно помещались в этих домах, и потому легко отыскивались всеми.

Для своего времени Або являлся довольно значительным городом и насчитывал до 6 тыс. жителей. Або переживал то «доброе старое время», когда горожане вставали в 5 ч., обедали в 12 и кончали свои занятия в 8 ч. вечера. На больших общественных собраниях, исключая свадеб и увеселительных поездок, мужчины и женщины держались отдельно. Правда, женщина рвалась уже из своего теснаго замкнутаго круга, но её попытки не проходили без осуждения и протестов. Ландсгевдингом Або состоял в 1741 г. Икскуль, и, как старый царедворец, старался водворять вокруг себя обычаи стокгольмскаго двора.

С наступлением войны, сотни семейств со своим имуществом покинули город и переправились на Аланд или в Стокгольм. Архивы и драгоценности были вывезены или запрятаны в безопасныя места. Стране угрожала серьезная опасность, ибо король мог быть заменен русской Императрицей. При таких условиях бегство для служащих граничило с изменой, но над этим не задумывались. Крик: «русские идут!» приводил их в ужас. Чаще, чем прежде, взоры жителей обращались к старому собору—безмолвному свидетелю (с 1292 г.) протекших столетий. Поколение за поколением воспевало хвалу Всевышнему. Звуки его органа казались теперь более привлекательными, чем когда-либо. Сюда оставшиеся жители устремлялись за утешением. Под гром войны молитва сделалась теплее. Сколько раз этот собор был ограблен неприятелем, страдал от пожаров и разила его молния. Пожар 1681 года сильно попортил собор, но его возобновили. Башня была плоха, алтарь сделан из дерева, выложен мрамором и вызолочен. В ризнице Абоскаго собора лежала на столе большая шведская библия 1703 года, которую подарил православный священник. В библии собственноручно на латинском языке довольно пространно изложил, как он, после основательнаго изучения религии, нашел в ней много заблуждений по вопросу о почитании икон, по обращениям к святым, по упованию на силу собственных дел и т. д. За подобныя мысли, от которых он по совести не мог отречься, был заключен в тюрьму, но затем освобожден Императором Петром I и назначен полковым священником при русской армии в Финляндии. В соборе совершали богослужения как шведский, так и финский приходы 209).

В Або генерал русской службы Кейт стал известен, как «снисходительный и высокочтимый начальник». Яков Кейт соединял редкое благодушие со строгостию начальника, и потому его полюбили и подчиненные, и жители. В древнем (с 1157 г.) главном городе Финляндии генерал Кейт принял временно управление краем и стал организовать разсеянныя учреждения. В начале русские не знали, как устроиться, и произошла некоторая двойственность власти, ибо старший начальник Ласси оставался в Гельсингфорсе, но он ведал преимущественно военным делом. Вскоре он вернулся в Петербург.

Распоряжения Кейта отличались особой заботливостию о населении и исходили из желания облегчить тягости его положения.

В немецкой биографии Кейта (составленной Франгагеномь- фон-Энзе) говорится, что солдаты привели к нему, вместе с другими пленными, известную красавицу Эву Мертен (Merthen), которая вскоре овладела сердцем генерала. Она была дочерью бургомистра в Або, Карла Мертона; отец её, назначенный ассессором гофгерихта, вскоре умер (1743 г.), и девушка осиротела. Кейт нанял ей учителей из России.

Общественныя предубеждения помепряли генералу жениться на ней, хотя он нежно любил ее. Установившаяся связь сделалась предметов общих разговоров, и жало злословий, конечно, не пощадило ее; тем не менее она сделалась посредницею между Кейтом и своими согражданами и постоянной их заступницей. Эва Мертен была прозвана «герцогиней Финляндии», что достаточно определяет её значение. Она сопровождала Кейта после мира в Россию и далее во время его жизни, богатой военными подвигами, окончившимися на службе у Фридриха Великаго. Впоследствии она вышла за Страсбургскаго коменданта Рейхенбаха и умерла в 1811 г. 210).

Надо полагать, что эта сердечная привязанность Кейта к финляндской девушке не прошла безследно в его отношениях к Финляндии. Но, помимо того, благородство и возвышенность взглядов составляли отличительныя черты этого воина. Он умел уважать неприятеля, сложившаго оружие, он знал цену дисциплине. Быть может также гористая и озерная Финляндия напомнила ему родную суровую Шотландию...

Население скоро присмотрелось к русским, лично убедилось в их дисциплинированности и гуманности и настолько прониклось доверием к ним, что большими массами из окрестностей сезжалось на очередную ярмарку в Або.

У горожан не имелось основания жаловаться на русских, и, если бы не постой и снабжение их продовольствием, Або не знал бы об их существовании.

Финляндцы очень скоро освоились с своим новым положением, созданным завоеванием, и русское правительство в короткое время правления Кейта приобрело много друзей. «Край сей был бы неблагодарен, — читаем в местном издании «Мнемозин», — если-бы не отдал всем Российским генералам и начальникам должной похвалы за великодушие, дисциплину и справедливость». Среди прочих генералов Кейт сделался незабвенным.

Для Финляндии было бы счастием, — читаем у местнаго историка, — если бы Кейт остался главным ее начальником. Но Правительствующий сенат, рассматривая в сентябре 1742 г. представление графа Ласси о разных предметах завоеваннаго края, «разсудил Ея Императорскому Величеству представить», чтобы ландсгевдингом назначить ген.-м. ф. Кампенгаузена, в виду того, что он при Петре Великом «в некоторыя знатныя коммиссии употребляем был», причем, для поощрения, пожаловал его генерал-поручиком и определить жалованье из фннляндеких доходов. Кампенгаузену разрешалось избрать в Финляндии город для жительства, по его усмотрению: «а в команде (подчинении) ему состоять Правительствующаго сената». Затем его личному усмотрению предоставлено было избрание лагманов из Лифляндскаго и Эстляндскаго дворянства, а также из финляндских жителей. Избранных кандидатов он обязан был представить на конфирмацию сената; прочих чинов он имел право утверждать сам 211).

Иван Бальтазар фон-Камленгаузен (Iohann Balthasar) родился в Эстерботнил (1689 г.) и ранее служил в канцелярской коллегии Его Королевскаго Величества в Стокгольме, почему шведская система управления была ему хорошо известна. Учился в рижском лицеуме, участвовал в Полтавской баталии, состоял при Карле XII в Бендерах. Затем, в 1711 году, он перешел на русскую службу и поселился в имении около Риги. Первоначально Кампенгаузену пришлось быть не только гражданским начальником, ландсгевдпнгом, но и президентом гофгерихта, канцлером академии, епископом и старшим бургомистром 212). Деятельность И. Б. Кампенгаузена в Финляндии сделалась обширной, так как он ведал всем, что касалось экономии, правосудия и церкви; он отправлял все королевския обязанности, раздавал королевские паспорты, назначал судей других должностных лиц и пр.

В средине октября (1742 г.) Кампенгаузен прибыл в Кюменьгородскую губ., а оттуда постепенно направлялся к западу, приводя в порядок, по дороге, правительственныя дела страны. 2-го января 1748 г. он приехал в Або, после чего Кейт оставил свое правление и остался начальником войск, а фон Кампенгаузен принял все остальныя дела. Разделение власти на военную и гражданскую было произведено в особой заботе о благосостоянии Финляндии.

Профессором Валениѵсом новый генерал-губернатор описывается так: «Иметь хорошия качества, но желал показать свое усердие русской короне, был вспыльчив, имел безпокойный нрав и нечистую возбужденную совесть, почему, кажется, против своего убеждения сделал то зло, которое совершил» (sa att han tycktes gora hvad ondt han gjorde emot dfvertygelse).

Первоначально русской власти в силу необходимости пришлось назначать на разныя гражданския должности чинов войска, но по мере возможности офицеры устранялись из администрации, и она передавалась в руки лиц, более знакомых с краем. Первый проект об этом составил гр. Ласси. Высших должностных лиц он желал получил изь Петербурга, а на низшия должности—назначать из местных жителей. Правительствующий Сенат одобрил такое предложение, и в силу его состоялось указанное назначение Кампенгаузена генерал- губернатором Финляндии, Аланда и Эстерботнии. Низшия места, по указу ИМПЕРАТРИЦЫ, замещались финнами. Шведов она запретила назначать. Наши власти заботились о том, чтобы ко всем делам, которыя касались народа, приставлены были лица, знакомыя со своеобразными учреждениями, обычаями и языком страны. Этому наиболее соответствовали офицеры бывшей финской армии, которые, согласно капитуляции при Гельсингфорсе, пользовались полным окладом жалованья и были освобождены от военной службы; этим лицам давались теперь разнообразныя поручения, как-то: осматривать дороги и мосты, организовать почтовое ведомство, сопровождать транспорты и проч. При гене-рал-губернаторе находились две канцелярии: одна шведская, другая русская. Официальным языком оставался шведский язык. Из русских учреждений писали, конечно, по русски. Во всей администрации держались шведских законов и порядков, в той мере, в какой они не нарушали интересов Ея ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА Повелительницы России. Желанием русских было привести в движение прежний шведский механизм и при его посредстве возстановит порядок. Только высшия лица администрации края были поставлены в зависимость от русских учреждений. Главные коммисары и другие чиновники обычно присягали в присутствии начальников русских войск. От прибалтийцев, призванных на должности в Финляндии, требовали знание шведского языка. Это показывает, что русские желали примениться к прежнему укладу местной жизни и возможно оберечь нужды жителей. И действительно, «интересы финскаго народа соблюдались; этого нельзя отрицать», пишет исследователь эпохи «Малой Разрухи» 213).

У Кампенгаузена проявлялась придирчивость, но он любил порядок и стоял на страже закона. Некомпетентных лиц он к должностям не допускал. Всем разрешено было обращаться непосредственно к нему с жалобами, как к высшему представителю русской власти. Правивший Кюменьгородской провинцией, Кромпейн, не проявлял склонности к той кротости и гуманности, которыя желательны были русскому правительству, и Кампенгаузен, видимо, удвоил свое наблюдение за ним. Кромпейн пожелал, например, взять крестьян на работы ио возведению предназначеннаго для него казеннаго дома, но Кампенгаузен воспретил эту меру, указывая на лишения, понесенныя крестьянами от войск 214).

Простереть далее внимание и заботливость к вчерашнему врагу едвагли возможно. За всякую нечестность, допущенную при сборе контрибуции и вопреки присяге, русская власть грозила смертной казнью. Другой видный представитель русской власти, генерал Киндерман, оставленный во главе администрации Эстерботнии, проявил особую строгость в соблюдении порядка и редкую благосклонность по отношению к населению, которое часто . и охотно обращалось к нему со своими жалобами и просьбами.

Прежде всего русское господство утвердилось в Саволаксе, куда, уже в начале августа 1742 г., послали правительственнаго чиновника и священника из Выборга для приведения населения к присяге. Посланные имели при себе 500 присяяшых листов и обязаны были знать местный язык. В Саволаксе и Карелии в 22 приходах верноподданническую присягу приняли всего 9.608 чел. Они отмечены были на присяжных листах, отосланных в Россию. Отсутствовало около 400 чел. Приводившим к присяге содействовали нем деманы и пасторы.

С Восточной Финляндии русские начали также свою организационную работу. Главная власть сосредоточивалась здесь сначала в руках генерала А. И. Румянцева, жившаго вь Выборге. Ему, до приезда в край Камиенгаузена, был подчинен Кромпейн. После сдачи 8 августа Яейшлота, кн. Мещерский сделался не только комендантом крепости, но и начальником округа. Он энергично собирал нужные припасы и отбирал у населения оружие, розданное ПІернстетом. Всего было возвращено 590 ружей, 388 штыков и 334 шашек. В должности коменданта он вскоре был замещен Давыдовым. В Тавастгусе военная и гражданская власти были обединены в руках полковника Рязанова.

Как во «время великой разрухи», так и теперь намеревались поставить «законников», которые в одно и то же время были бы и ландсгевдингами, и судьями. В силу необходимости,, в нескольких губерниях определены были одновременно с законниками, так называемые, обер-коммисары вместо прежних ландсгевдингов. Этих новых чиновников набирали частью из Эстляндии, частью из жителей самой Финляндии. Лаг- маном и начальником управления Тавасть-Нюландской губернией назначили некоего Тунцельмана Эдлер-фон Адлерфлуг, родом из Дерпта, он-же назывался обер-коммиссаром. Обер-коммиссаром Кюменьгородской губ. назначили ландскамерира из Выборга Карла Кромлейна, который своей резиденцией избрал Валь- киалягорд (Walkiala gard), потоку что Вильманстранд лежал в развалинах. Ландсгевдингом Абоской и Бьернеборгской губерниях остался сам Кампенгаузен. Эстерботния же на всю зиму предоставлена была как в гражданском, так и в военном отношениях управлению фон Киндермана; в начале весны для военных дел туда послали лагманом Якова Хутберга, бывшаго маиора финских войск.

Порядок старательно водворялся во всем и при том мерами самыми разумными и справедливыми. Вот тому новое доказательство. При отправлении на подводах провианта из Гельсингфорса в Або между командированными из полков чинами и обывателями происходили несогласия, вследствие незнания русскими местнаго «обыкновения» и языка. Под влиянием угроз обыватели бросали подводы и разбегались. Других подвод командированные люди в деревнях недоставали. Чтобы впредь подобной «конфузии» не происходило, ландсгевдинг фон-Кампенгауэен предложил иметь финскаго обер-офицера при одной тысяче кулей и по одному' местному унтер-офицеру при каждой сотне подвод, а «для смотрения над обывателями и подводами» меньшаго числа иметь—выбранных старост из мужиков («из лучших крестьян»). При таких условиях, начальник края полагал, что провиант будет перевозиться «без всякой конфузии». Так делалось во времена шведского владения. Обер- и унтер-офицеров надлежало оплачивать. Затрата небольшой суммы устраняла безпорядок и замедление в перевозке. Этих же финских обер- и унтер-офицеров Кампенгаузен предлагал приставить к присмотру за вывозкой леса для строения галер 215).

Разрушенныя церкви и общественныя здания возстановлялись, мосты и дороги вновь устраивались, и туда, где народ, вследствие войны или неурожая терпел нужду, доставляли хлеб из продовольственных магазинов русской армии. Даже в незначительнейших делах старались удовлетворить общественное мнение, почему можно сказать, что русское правительство желало продолжать свое завоевание путем симпатий. Предыдущие риксдага в Стокгольме сильно ограничили, например, полупраздники и дни апостолов, и это ограничение оскорбляло старинные обычаи и понятия народа. Из всеподданнейшаго донесения А. Румянцева (от 25 окт. 1742 г. из Выборга) видно, что финнам разрешено было праздновать апостольские дни. Чинам гофгерихта сохранили жалованье. Предполагалось еще выдавать из магазинов заимообразно провиант, но, вследствие безнадежности его возвращения, эта мера была оставлена 216).

В церковном управлении в начале произошел заметный безпорядок, потому что оба епископа, Фалениус из Або и Даниэль Юслениус из Борго, и многие члены консистории скрывались в Швеции. Этим положением дел хотела воспользоваться для расширения своей епархии Выборгская консистория. Императрица повелела Кампенгаузену организовать церковныя дела во всем завоеванном великом княжестве совершенно самостоятельно. Для церковнаго управления была учреждена одна общая консистория в Або; председателем назначили профессора Валениуса, который в то же время исправлял должность епископа обеих епархий. Главным начальником управления, как духовнаго, так и светскаго, оставался Кампенгаузен. Централизация власти вызывалась военным положением края.

К чести русских приходится отметить, что они с особой осмотрительностью вмешивались в духовныя дела Финляндии. Постановления русской власти в этой области носили временный характер. Правда, во главе церковнаго управления оставался генерал-губернатор, но при первой же возможности он сосредоточил все духовныя дела в консисториях, куда, с разрешения ИМПЕРАТРИЦЫ, и обращались со своими нуждами местные деятели и жители.

Само собою разумеется, что не все учреждения в течение одного года могли быть вполне организованы, а многое было сделано наполовину. Однако высший суд страны, который теперь назывался «Императорский» Абоский гофгерихт, приведен был в некоторый порядок; взамен бежавших членов назначены были новые, частью из младших чиновников того-же учреждения, частью из судебных учреждений провинций. Кроме того отыскивали еще нескольких подходящих господ в Выборгской губернии. Они являлись уроженцами Финляндии, но после «великой разрухи» сделались подданными России, как например Гюлленгоф (Gyllenhof), Будберг и др. Руководительство гофгерихтом поручено было герадсгевдингу Ленеусу, в звании вице-президента.

Труднее было вновь возстановить университет. Из описания Верха известно, что университет в Або имел три академических аудитории, из которых одна была перегорожена и доктором Спёрингом превращена в theatrum anatomicnm. Остальныя по обему были обширнее, чем того требовало малое число студентов, редко достигавшее до 300 чел.). Королевских стипендиатов было 60, что составляло лишь половину Упсальских стипендиатов. Профессорский гонорар был ничтожен, вследствие бедности большинства студентов. Доктор Спёринг жаловался, что studium medicum в этом университете находился в полном пренебрежении, и еслиб он читал только медицину, то у него не было-бы аудитории; но благодаря philosophiam experimentalem он привлекал молодежь, интересующуюся приборами и опытами 217).

В начале войны большинство университетских преподавателей бежало в Швецию. Однако некоторые из профессоров!» оставались в Або, и Кейт уже осенью назначил в университет других подходящих лиц, почему по крайней мере кафедры, необходимыя для образования духовных лиц, были замещены. Кейт оказался настолько расположенным к университету, что даже удалившиеся профессора сохранили свое жалованье.

Вообще все мероприятия правительства показывали, что не намерены были отступиться от завоеваннаго края. Все жители должны были присягнуть на верноподданство Императрице и когда 7-го ноября 1742 г. герцог Петр Голштинский (Готторпский) обявлен был наследником Российскаго престола, под именем Петра Феодоровича, финны и ему должны были принести верноподданническую присягу. Для приведения к присяге по стране разосланы были чиновники и пасторы. Присягали все, даже несовершеннолетние. В Або приводил к присяге полковник Каминов. Его невидный и оборванный отряд выстроился на площади города.—Приведение к присяге не являлось насилием, придуманным только для финляндцев. Когда в 1757 г. русская армия находилась в Восточной Пруссии, то местное население также было приведено к присяге русской Императрице, а область обращена в русское генерал-губернаторство.

Едва прекратилось действие оружия, русские стали принимать меры к охранению населения. В конце октября генерал «маэор» Киндерман донес А. Румянцеву, что, согласно условию, заключенному с полковником Фрейденфельтом, шведы отправились водою из Эстерботнии, а их лошади (688)—вокруг Синуса Ботника; при этом ген. Киндерман потребовал, чтобы «крестьянам никакой обиды не чинилось» 218).

До русских, по Финляндии проследовали шведы и всюду оставили свой заметный след. «Сия земля собиранием на неприятельскую армию провианта и фуражу немало опустошена» 219), к тому-же сенокосные луга «большею частью и пашни потравлены». Снятие хлебов производилось плохо, «ово за страхом» от наших жили в лесах, «ово» неприятелем из домов были выгоняемы; лошади отбирались под тяжести и артиллерию 220).

«Разоренная уже до начала войны двухлетним содержанием значительнаго корпуса шведских войск, Финляндия, при окончании ея, дошла до страшной нищеты».

Разорителями Финляндии явились сами шведы. В ужаснейшую распутицу они привели свою армию в движение и эта армия «жестоко истребляла жизненные соки Финляндии», писал проф. Фр. Сигнеус. Это замечание подтверждает швед, граф Седеркрейц, который разсказывает, как шведские полки отбирали всех крестьянских лошадей. «Вопли несчастнаго края против таких действий, и жестокость, — о которой доносили в походе, что даже крестьяне и коронные служители запрягаемы были в телеги, когда лошади падали, — не могли дойти до высшаго правительства». «И эти ужасы насилия, — продолжает проф. Фр. Сигнеус, производились не упоенным победою вождем торжествующей армии, а графом Карлом Эмилем Левенгауптом я его подчиненными» 221).

Крестьяне в Финляндии были истязуемы прежде всего собственными войсками, вследствие него по общим жалобам (Kongl. Resol. pa Alim, besvar),—согласно королевской резолюции, последовавшей уже после войны (10 сен. 1743 г.), было постановлено,

что Королевское Величество с неудовольствием узнал об обращениях и жестокостях, причиняемых против его верных подданных в Финляндии ея собственным войском, почему должно быть произведено разследование дела.

Уже в начале войны крестьяне жаловались, что им не уплачивалось за все то, что они поставляли для армии; вследствие чего другой резолюцией по общим жалобам (1 сент. 1741 г.) было постановлено, «что надлежит разследовать, сколько всего в действительности не уплачено, и кто в том виновен, чтобы заставить уплатить следуемое сполна». Крестьянам не скоро пришлось воспользоваться тем, что им по праву причиталось. Из генерал-губернаторскаго отчета от 8 дек. 1751 г. риксдагу видно, что крестьяне в Сиббо жаловались, на невыдачу им вознаграждения за казенную почтовую гоньбу и налоги во время войны. По этому поводу ландсгевдинг заявил, что не только Сиббо, но и вся губерния чувствует эти убытки. Из резолюции по общим тяжбам также вытекает, что «за доставки во время войны еще до сих пор не везде уплачено». Все это следы действия шведских войск 222).

Для армии повелено было заготовить 2.848.480 пудов сена. В поставке его сначала принимала участие одна только Эстер- ботния. Но этого сена не хватило. Потребовались дополнительныя поставки. Где сена не имелось, предлагали заменить его овсом и ячменем. Поставка сена оказалась очень тяжелой повинностью, вследствие тех злоупотреблений, которыя широко тогда практиковались. Немдеман (заседатель уезднаго или лагманскаго суда) из Лойма Э. Чильман сопровождал партию подвод с сеном из Абоских приходов в Тавастгус и удостоверяет, что крестьяне, доставившие сено, по целым неделям ожидали приемщиков. Когда, наконец, они являлись, то принуждали бедных крестьян сдавать три и четыре пуда за один. Без взяток сдача не производилась. Подкуп, видимо, был в большом ходу. Крестьяне оказывались настолько притесненными, что не всегда осмеливались даже просить квитанций. За недогадливость к вручению взяток крестьян избивали. В Тавастгусе, говорили крестьяне, не осталось более ни справедливости, ни честности. Чильмана, за сделанныя возражения, арестовали и от дальнейших преследований он спасся только бегством 223).

Не менее тяжелыми явились шведская постойная и подводная повинность. Войска расквартировывались преимущественно вдоль дорог и в городах. Войска пользовались помещением, отоплением и освещением. За все это полагалось незначительное вознаграждение, но его или вовсе не выдавали, или приходилось ожидать долгие годы. Пребывание шведских войск в пределах Финляндии являлось тяжким наказанием для населения ещё вследствие самовольничания солдат. Войска не жалели крестьян. Шведские солдаты взламывали двери крестьянских изб и брали все, что в них находилось. От страха жители разбегались по лесам и пустырям, чтобы не подвергнуться насилию. Шведы часто обходились с Финляндией как с неприятельской страной 224).

Еще более изнурялись крестьне исполнением разнаго рода подводной повинности. Из каждой губернии лошади требовались сотнями и тысячами. На них совершались многочисленные переезды и перевозки без перерыва. Лошади падали. Хозяева их страдали от голода и холода, от несправедливостей и отсутствия всякой гуманности.

Шкиперов привлекали к перевозке припасов из Швеции в Финляндию.

14 Іюля 1741 г. состоялся королевский указ о том, чтобы не прибегать к насильственной вербовке. Власти имели в виду предоставить поступление в войска сверхкомплекта добровольному усмотрению каждаго. Но эти правила стали нарушаться в самом начале войны, когда сразу потребовали на службу двойное против положеннаго число людей. Сверх назначеннаго брали в Нюландской и Тавасттусской губ. Но особенно круто и принудительно требовал людей и средств Кюменьгородекий губернатор Шернстедт, напоминавший главнокомандующаго предыдущей войны Народа.

Жалобы на шведския притеснения и неполучение вознаграждения раздавались с разных сторон. Жаловались королю, риксдагу, губернаторам. Все напрасно. Насилия и Беспорядки не прекращались. Все оставалось в прежнем виде до прихода русских 225).

Финския войска также дурно вели себя на родине в дни борьбы с Россией. В воспоминаниях Тибурциуса записано: «пока шведы стояли в Веккелаксе, все оставалось в целости, плетни, дома и проч. сохранялись неприкосновенными, но как только их сменили финны, плетни оказывались разобранными и сожженными, полы выламывались, уничтожались печныя задвижки, разбивались стекла». И во многих других случаях видно было, что финны «в собственном своем крае были хуже неприятеля; а затем все свалили бы на шведов, и поднялся бы общий крик о тех, кто начали войну» 226).

Русския власти, напротив, принялись за упорядочение внутренняго устройства Финляндии и всеми средствами старались облегчить местному населению перенесение невзгод войны.

В приказе (dagorder), помеченном Кушше Бро-бю (Kuppis Bro-by), около реки Кюмени, 14 июля 1742 г., русский главнокомандующий де-Ласси возобновил обещания манифеста 18 марта о том, что жители Финляндии, если они будут вести себя «хорошо и спокойно» («stilla о oh roliga»), не потерпят никакого вреда.

Безцельныя насилия никогда не были в духе русской армии; Кейт, Ласси и другие ея вожди чуждались их и отдавали самыя строгия приказания казакам и калмыкам, которые пользовались особенно дурной славой среди местнаго населения. И только финляндцы, страдавшие в периоды многочисленных шведско-русских войн, склонны были верить разным нелепостям о дикости русских. Вот два образчика. Разсказывали среди них, что «во время пребывания русских в Або, однажды калмыки, вступившие в город с казаками в день ярмарки, разезжая по улицам, остановились у дома Сяркена и, вонзив кляче в грудь длинный нож, дудками высосали кровь; а потом распоров лошади брюхо, бросили ее так-же на съедение собакам» 227). Со времени Великой Северной войны среди финнов ходили слухи о том, что калмыки морили детей и седали их. «От многих русских офицеров я узнал, пишет швед-граф Хорд, что Краснощеков сильно пьянствовал, и по природе своей был до того жесток, что иногда, для забавы, заставлял приводить к себе десятками пленных, которым отрубал головы саблей, желая лишь, показать свою ловкость».

История устанавливает ряд фактов иного характера. 2 августа 1743 г. последовал указ, которым повелевалось: «всех преступников из шведов за убийства и грабеж не казнить натуральною смертью, но, по отсечении правой руки у виновнаго, вырезав ноздри, ссылать его в вечную работу» 228).

Финляндский историк Ирье-Коскинен должен был признать, что строгая военная дисциплина в русских войсках, сдерживавшая нижних чинов от насилий, явилась величайшим благодеянием для страны. У историка Швеции Malmstrom’a читаем: Вообще русские обращались с необычайной для них снисходительностью и человечностью; за исключением первых набегов казаков, упоминается лишь о немногих насилиях над жителями края 229).

Особенно добрую память в Финляндии оставили по себе генералы Кейт и Киндермая; последняго подчиненные ему драгуны шутя называли «кумиром эетерботнийцев», а на Кейта солдаты жаловались, что он к ним строже относился в Финляндии, чем дома. «Едва-ли русское войско могло быть в отчизне содержимо так строго, как у нас» 230). Говорят, что недовольные этим склоняли ген. Брюса жаловаться на Кейта Императрице 231). О Кам- пенгаѵзене также можно сказать одно хорошее. Его правление по-казывает, что русская власть намеревалась охранить силу законов во всех делах. Лишь некоторые единичные случаи политическаго подозрения побудили ваших властей прибегнуть к мерам строгости. Тяжелое обращение вынес старший пастор (капеллан) в Малаксе, Яков Викар, когда его по недоразумевию отправили (на месяц) в заключение в Абоский шлоес.— Оказалось, что эстерботнийский землемер, его однофамилец, в письме к своей дочери в Швецию, тайно сообщал о состоянии русской армии и специально об ея слабости. Но и это дело разрешилось к общему довольствию. Виновник же успел скрыться. Русские вообще не выказывали мелочнаго подозрения. Народ и солдаты сходились довольно хорошо, а в Або зимою офицеры устраивали блестящие балы, украшением которых являлись местныя барышни.

Швед Альгот Скарйн (Algot Scarin), состоявший профессором в Або, писал в 1744 г. своему другу в Швецию, что ни один русский не позволил себе такого насилия против населения, какое было учинено шведами. Не ;было-бы удивительно, если-б финская нация оказала большее расположение своему соседу, чем к своим собственным собратиям.

Проф. гельсингфорсскаго университета Ф. Сягнеус, собравший обширный материал по войне 1741—174В гг., но написавший лишь вступление к своему изследованию, пришел к такому же заключению, как современник войны Скарйн: «Горько сознание — но горечь заключается в истине его, что «естественные защитники Финляндии (т. е. шведы) иногда, даже обычно, поступали гораздо суровее, нежели русские, имевшие оправдание своего поведения в строгих правах войны, которой они не желали» 232).

Даже один из современных нам финских историков, К. О. Линдеквист, произведя общую оценку периода войны при Императрице Елизавете Петровне, признал, что эта война оставила в Финляндии менее печальную память, чем предыдущая.

Народ страдал единственно от содержания русского войска, которое местами ложилось тяжелым бременем, хотя значительныя облегчения делались, смотря по обстоятельствам.

Прежде всего в виду бедности Финляндии большинство нашего войска было отправлено назад в Россию. В Финляндии осталось не больше 9000 чел., которых разместили по разным губерниям. По иным подсчетам, число окупационных войск доходило до 14 или 15 тыс. Более других пострадала от войны Кюменьгородская губерния, и она была совершенно освобождена от постоя. В Тавастландию послали только один драгунский полк, начальником котораго состоял полковник Рязанов, временно управлявший губернией. Те-же местности, на которыя можно было ожидать нападение со стороны Швеции, т. е. побережье западной Нюландии, Або и Бьернеборгская губерния, Аланд и Эстерботния, были снабжены более значительными русскими силами.

10 сентября 1742 г. Сенату было доложено всеподданнейшее донесение генерал-фельдмаршала гр. ф.-Ласси, в котором он указывал на то, что «в прежде бывшую» (при Петре В.) войну со шведами, когда Финляндия была завоевана, «для сборов с земли коронных доходов» определяемы были ландсгевдингь или лагман и другие «земственные правители». Теперь опять явилась надобность в них, но так как он (гр. Ласси) их не имеет, то просит определить знающих людей для производства «сборов без всякаго упущения». Но тут же обращает внимание Императрицы, к которой обращается с ходатайством, что многие тамошние жители разорены, во-первых, шведской армией, бравшей у них скот и пр., и русскими войсками, несмотря на «крепкое за ними наблюдение». В виду этого, гр. Ласси просил этим людям «некоторое облегчение учинить», и, до назначения ландсгевдинга и других земских управителей, сборов с земли не брать, кроме провианта и фуража.

Сенатская контора в свою очередь предлагала в Выборге и его окрестностях поискать комисарских и земских писарей, знающих шведский и финский языки 233).

Затем Сенат предписал Кампенгаузену представить ведомости о том, какие денежные и прочие доходы собирались с жителей края в шведския времена, «что ныне с них сбирать надлежит» и определить, кто из них, вследствие разорения от войны, не в состоянии платить и какия можно будет устроить для них облегчения. Все это Кампенгаузену надлежало сделать по совещаний с местными земскими управителями и представить в Сенат на «опробацию». До этой опробации, разрешалось собирать только один провиант и фураж, «а кроме того ничего с них не брать».

Земские комисары ставились в подчинение Кампенгаузену. Сенатской конторе надлежало дать им по этому поводу инструкцию, но ее он обязан был сообразить с местными условиями.

Этот акт, подписанный князем Долгоруким, кн. Ив. Трубецким, кн. Черкасским, гр. Чернышевым, Андр. Ушаковым, кн. Куракиным, Алексеем Бестужевым-Рюминым, Александром Нарышкиным и др. и утвержденный затем Императрицею, показывает, как справедливо и как заботливо ваше правительство отнеслось к финляндцам. Если Кампенгаузен, Кейт, Кивдерман и др. проявили большую заботу о крае, то она прежде всего была предписана им с высоты престола.

Кампенгаузен отыскал поземельныя или оброчныя книги и по ним обложил жителей податями для армии 234). Таким образом население не произвольно было обложено, а по известной норме, применительно к порядку, существовавшему в крае.

Подати остались, следовательно, те-же, что в шведское время, с тою только разницею, что подушныя подати (bevillningama) прекратились. В Эстерботнии на содержание войска употребляли собственно земельныя подати, что служило большим облегчением для крестьян. Во многих местах народу приходилось уплачивать требуемое провиантом, сеном и повинностью перевоза.

В виду того, что Кампенгаузену приказано было Сенатом установить способы содержания войска «по совещанию с местными земскими управителями», в городе Вазе созвано было местное земское собрание. Это земское собрание, единственное в своем роде за те времена, состоялось в Вазаской ратуше, в течение первой недели октября 1742 г. После принятия присутствующими присяги, генерал ф.-Киндерман от имени Императрицы обещал управлять губернией по шведским законам. Известно еще, что в Кюменьгородской губернии состоялось совещание 3 декабря 1742 г. в присутствии Кампенгаузена, пасто-ров и коронных чиновников. Здесь предложено было брать личный налог с более зажиточных и присутствовавшие на это согласились. В других губерниях не совещались с населением в таком порядке; но всюду старались следовать указаниям справедливости и действующаго закона. В Або Кейт сообщил особым обявлением, что он два раза в неделю, в положенные часы, принимает прошения и жалобы населения.

Возстановить полную картину сбора контрибуция не возможно, при отрывочности наличных данных. Известно приблизительно, что Киндерман взял с Эстерботнии 13.066 талеров серебром, 4,968 четвертей овса и 264,530 пудов сена, 2,030 четвертей муки и ржи. Но и относительно этих цифр в счетах и книгах наблюдаются противоречия.

Но зато имеется длинный ряд распоряжений и прочно обоснованных фактов, свидетельствующих о том, что русские обходились с финнами при сборе контрибуции и всяких налогов в высшей степени добросовестно и гуманно.

Размер контрибуции был определен, но в виду бедности населения, ее нигде полностью не взыскали. «Большая часть налогов осталась не собранной», читаем у финскаго писателя. Всюду оставались большия недоимки. В одной из наиболее богатых губерний — Нюландской — едва собрали одну треть. В Абоской губернии получили одну четвертую часть налогов и % лагманских сборов. В других губерниях собрали еще меньше. Особенно щадили местности, расположенныя вдоль больших дорог, зная что они пострадали при прохождении войск. Уже в 1742 г. в Вильманстрандском округе были прощены некоторые налоги. В 1743 г. там же сложили постоянныя подати с земли и требовали лишь личный налог и лагманския (судейския) деньги. Русская власть воспретила в уплату налогов опустошение усадеб, увод скота или отнятие жизненных припасов. С разных сторон поступали ходатайства об освобождении от налогов. Заявления проверялись, и при удостоверенной бедности Камленгаузен слагал недоимки. Он не раз в своих инструкциях по сбору податей и налогов предписывал справедливость и кроткое обхождение. Правда, этот приказ сохранялся в секрете, и даже воспрещено было говорил, что он исходил от генерал-губернатора, но обязательность его от этого не уменьшалась. Если-бы он сделался в свое время общеизвестным, то пришлось бы упразднить сборщиков податей и от населения в казну не поступило бы ни одного талера. Другое секретное предписание, отданное Кромпейну, требовало, чтобы сборы производились сообразно с достатками каждаго. Народ слышал угрозы и строгия приказания, но они не приводились в исполнение.

Результат такого гуманнаго отношения к населению не трудно предвидеть. Он обозначен в следующих строках финскаго писателя. «В виду бедности и желания возможно щадить народ, русским приходилось в большинстве случаев содержать свои войска в крае на собственныя средства».

На замиренных жителей, сейчас-же по приводе их к присяге, возлагалась обязанность довольствовать фуражем наши воинския части.

Кирхшпили (приходы) заготовляли сено, как контрибуцию. Но те, которые при этом отягощали жителей более положеннаго, штрафовались. «Сия на них, финнов, положенная ныне контрибуция весьма невелика, - писал А. Румянцев 10 августа 1742 г. из Выборга Государыне, — а хотя по разорении многих деревень и разбеге крестьян не очень много онаго фуража соберется, однако и то малое дело в будущую зиму вспомоществовать в довольствии кавалерии имеет» 236).

Более других имели основание жаловаться жители шхерных приходов в юго-западной Финляндии. Весной 1743 г. русские начали постройку галер, с целью усилить свой флот, на случай возможнаго столкновения с неприятелем. Население в шхерах и юго-западной Финляндии было принуждено возить строевой лес и исполнять поденщину, в качестве плотников; даже из Эстерботнии взяли крестьян, известных своим искусством в судостроении.

Такова версия финляндских историков, например, М. И. Шобергона. По обыкновению они не договорили весьма существеннаго. Галеры действительно приказано было строить, но русское правительство сразу озаботилось тем, чтобы не требовать более того, что моясно, «чтобы людям разорения не было» 237).

Установилось это правило таким образом:
В собрании Правительствующаго Сената обсуждался вопрос о судах, потребных для продолжения кампании. При этом граф Ник. Федорович Головин указал, что в прежнюю (Петровскую) войну со Швецией построено было в Финляднии немалое число галер. В заготовлении леса и постройке их принимали участие солдаты разных полков. Адмиралтейство присылало мастеров и подмастерьев, а на некоторыя работы употреблялись финны и шведские арестанты. В виду такой справки, 5 февраля 1743г., в присутствии Императрицы, постановлено было: повелеть генерал}7 Кейту и генерал-поручику ландс- гевдингу фон Кампеягаузену сыскать в Финляндии удобныя места для постройки, заготовить леса на 50 пеших и на 12 конных галер. Последния должны были вмещать не менее 40 лошадей каждая. По усмотрению Кейта, следовало назначить из полков солдат и командиров; по соглашению с ландсгфвдингон, допустить тамошних обывателей «помогать» людьми и лошадьми, а Адмиралтейской коллегии отправить в Финляндию, без всякаго замедления, мастеров и подмастерьев. — Генералу Кейту «для плотничных-же работ определить из полков-же солдат; кузнецов, столяров и пильщиков определить из тамошних финнов; железо, конопать, смолу и прочее, что в тамошних крепостях сыскать молено, употребить в дело». В заключение поведевалось: «а обывателям, которые при вывозе леса и при строении тех галер будут, справясь ежели наперед сего бывшем при таких работах заработанныя деньги даваны, то и ныне давать» 238).

Галеры строились, следовательно, не только обывателями, но и нашими солдатами). Из Гельсингфорса, где их не строили, высланы были в Або пехотные солдаты, чтобы не изнурять населения. Разный материал приказано было приобретать за надлежащую плату, такую, какая «при шведском владении состояла». Мещан и мужиков поощряли «денежною заплатою н провиан - том». Им давались «крепкия обнадеживания, что денежною заплатою и провиантом оные удовольствованы будут». Работников имели но договору и за условленное вознаграждение.

Смола доставлялась из разных мест, и ее накуплено было более 6 тыс. бочек, стоимостью от 10 до 16 талеров за каждую. Доски получались от Бьернеборгских куцпов, которые доставляли их морским путем. Пакля привозилась из Ню- ландии. Железо с заводов Тейо и Коски. Рабочих набирали ото всюду. Способных тогда брали «без всяких разсуждений». За работами наблюдали унтерь-офицфры. Работы шли не ходко. В Або построили всего 6 галер. Шведы своими набегами старались препятствовать постройке судов; иногда им удавалось сжечь материал и увести в плен рабочих, иногда рабочие сами дезертировали 239).

Когда русские явились обладателями Финляндии, они привлекли часть ея населения к исполнению одной государственной повинности. Среди жителей «Оболенской» (Абоской) провинции и Эстерботии решено было произвести набор, для укомплектования нашего флота матросами. Гр. Ласси исходил в этом важном деде из следующих соображений. Ему стало известно, что прежде Финляндия ежегодно давала для флота до 400 человек, «знающих матросское искусство». «.одержания и пропитания матросов по их бостелим, край был разделен на Оболенский (Абоский) и Аландский дистрикты и по числу главнейших островов (Паргас, Кимито, Наго, Корпо и др.). Они ставили и содержали матросов. В тех случаях, когда корона требовала также из Эстерботии матросов, она ставила «от трех одного человека». Матросы, во время нахождения на службе в русском флоте, должны были получать надлежащее жалованье, если же они оставались в бостелях, то имели право на известное обезпечение (2 бочки ржи и 2 талера деньгами). Чтобы возможно облегчить повинность, а также обезпечить лид «по их знаемости тех островов» и по их привычке «в морскому хождению», гр. Ласси, зная, что многие бостели разорены, проектировал возвратить бостели тем, которые их имели прежде, а тем, у которых их вовсе не было, дать для «их удобства, некоторое награждение».—Все это делалось в разсчете, что «гораздо более своею волею во флоте службы просить будут». В Эстерботнии, — говорил гр. Ласси,— и других местах, с которых прежде не производилось (постояннаго) сбору матросов, «а платили (обыкновенно) вместо оных деньгами, ныне, разсуждаю, тех дистриктов обыватели, за их разорением с лучшею охотою дать могут матросов, нежели деньгами». Этих людей гр. Ласси имел в виду удовлетворить средствами из местных доходов и отправить в Петербург, а по окончании кампании тех из матросов, которые . не пожелают продолжать службы, отпустит «на прежния их жилища, дабы через то оным лучшую охоту к службе во флоте можно придать». Имелось также в виду брать матросов с «купецких судов» именно потому, что комфрции у них во время войны не было 240).

Большей справедливости и заботливости к своим врагам едва-ли можно проявить по обстоятельствам военнаго времени. Все предположения гр. Ласси удостоились утверждения правительства, при чем в Высочайшем указе было обявлено: «а с которых провинций не сбирало, с тех и ныне не брать». Для приема людей откомандировали двух морских офицеров, а на довольство тех матросов адмиралтейской коллегии надлежало выдать генералу Кампенгаузену 2 тысячи «рублев» 241).

Набор матросов для русского флота шел крайне неуспешно. Их явилось очень незначительное число. На Аланде их собралось более; но шведы, придя туда ранее русских* увезли их с собой. Жители шхер, уверенные, что к ним трудно проникнуть, не обращали внимания на русския обявления. В мае 1743 г. матросов, набранных в Финляндии, во флоте числилось всего 116 человек. В августе в Петербург прислали еще 102 человека. (По другим сведениям всего 310 чел). Но так как кампания успела окончиться и с шведскою короною был заключен мир, то родился вопрос: что с ними делать? Решено было означенных финских матросов содержать и жалованьем довольствовать, а тем временем навести справки, каких они городов и дистриктов, очевидно, с целью роспуска их по домам 242).

Финский историк утверждает, что большая часть этих матросов дезертировала 243).

В военное время, ямская повинность явилась, пожалуй, одной из труднейших. В лошадях для своих подвод нуждались как шведы, так и русские. После сражения при Вшгьманстранде шведы заставляли крестьян тащить их повозки. Русская армия, отойдя далеко от границы и заняв обширную территорию, естественно, нуждалась в большом количестве лошадей. Одна доставка хлеба для войск Восточной Финляндии требовала до 850 лошадей. Из Кексгольма через Нейшлот провиант отправлялся в Каяну и Улеоборг. До Або и Гельсингфорса припасы доставлялись на судах, но далее, при отправке их к Тавастгусу и другим местам, требовались опять лошади. Помимо того, войска часто передвигались. Фохты, немдеманы и даже сами комиссары разезжали по губернии, отыскивая лошадей. Отбывших ямскую повинность старались щадить. Крестьяне, спасаясь от ямской повинности, укрывались в леса. Убегавших иногда наказывали пятью парами прутьев. Бывали случаи, когда фохтам, за недоставку лошадей, грозили даже «лишением жизни, чести и имущества».

Уже в октябре 1742 г. гр. Ласси приказал устраивать постоялые дворы по дороге из Або в Гельсинфорс, Фридрихсгам и Выборг. Другая почтовая дорога пролегала через Эстерботнию до Улеоборга. Крестьян, занятых почтовой гоньбой, освобождали от других повинностей, согласно указа Сената от 12 окт. 1742. По дороге из Вильманстранда через Тавастгус и далее следовали преимущественно курьеры, отправляемые полномочными министрами, ведшими мирные переговоры в Або. Когда в Або ехал ген. Румянцев, то 200 лошадей было сосредоточено в Вильманстранде и 200—на второй половине пути.

За порядком на постоялых дворах наблюдали офицеры. Начиная с сентября 1742 г., была учреждена особая должность директора почтоваго ведомства. Дороги были испорчены уже шведами, часть мостов разрушена и сожжена. Для ремонта пути крестьяне вызывались даже с далекаго севера.

Кроме общих для всего края повинностей существовали еще некоторыя местныя специальныя. Так, например, гр. Ласси приказал возстановить укрепления Корсгольма; в разных частях края было построено до 12-ти хлебопекарен; в Або обязали горожан дать заимообразно и временно для госпиталя постельныя принадлежности 244).

При всех стеснениях, давались и льготы. Разрешили вывезти некоторые грузы в Голландию и Любек. Финляндцы были освобождены от морской пошлины. Внутреннюю таможню, которая не оплачивала даже своих чинов, отменили.

Два обывателя Якобстада заявили русским властям, что они строят фрегат в 115 фут длины, на котором можно иметь 60 орудий. Они разсчитывали продать судно купцам, торговавшим с Испанией и Ост-Индией. Теперь они просили взять фрегат в русский флот или-же разрешить им сбыть его в Ригу или Ревель. Адмиралтейств-Коллегии приказано было осмотреть фрегат и, если окажется пригодным, взять его во флот, «заплатив деньги по настоящей цене». Корабельный мастер, освидетельствовав судно, признал его непригодным для русского флота и Адмиралтейств-Коллегия постановила «обывателям дать на волю продать в Ревель или Ригу тамошнему купечеству» 245).

С пленными,—пишет финляндец К. О. Линдеквист,— наблюдается более мягкое обращение, чем во время Петра Великаго. Правительство Елизаветы Петровны старалось облегчить их участь, и если тем не менее случалось, что пленные претерпевали невзгоды и страдания, то причинялись они без ведома властей. Только часть жителей гор. Вильманстранда была уведена в плен; другие обыватели взятых финляндских крепостей и городов этой участи более не подвергались.—Впоследствии даже солдатам разрешалось поселяться в своих местах жительства. Арестовывались иногда только подозрительныя личности. Под охраной войска, пленные доставлялись к местам назначения. Часть их была оставлена в Петербурге, часть отправлена в Ревель, но большинство их разселили внутри России. Передвижения эти, по условиям того времени, представляли большия трудности. В письме пленнаго офицера, отправленном ив Валдая 18 ноября 1741 г., говорится, что ему приходится жить среди умирающих людей, так как сильная лихорадка и кровяной понос ежедневно уносили от 20 до 30 жертв. Из 1.100 человек, находившихся в его партии, осталось в живых едва ли более двухсот, но и они большею частью больны. Причиной такой смертности и болезненности являлась теснота: люди поме-щались, как сельди в бочке, и им приходилось дышать ядовитыми испарениями больных.

Подполковник граф Васаборг из того-же Валдая обратился с письмом (от 21 ноября 1741 г.) к гр. Ласси и указывает на то, что пленным пришлось 6 недель остановиться на одном месте, вследствие большого скопления больных, причем три и четыре офицера жили вместе с конвойным, крестьянином и его малолетними детьми, таким образом в одном помещении сосредоточивалось всего от 10 до 15 человек. В виду этого он просил графа Ласси похлопотать, дабы офицеров отделяли от солдат, и чтобы новые конвойные проявляли менее строгости. По докладе графа Ласси этих обстоятельств Императрице, последовал указ от 1 декабря 1741 г., повелевший избегал всяких безпорядков при перевозке пленных. Офицерам разрешено было ранее других отправиться в Москву; воспрещалось оскорблять их; в пути надлежало оказывать им хороший уход и отводить приличныя помещения. Граф Васаборг содержался сперва очень хорошо в Петербурге; но он позволил себе дерзкия суждения о правительстве и русском народе, почему его выслали из столицы 246).

Пленные финляндцы были распределены главным образом в Москве, ея окрестностях, а также в Коломне и Серпухове. По поручительствам пленным разрешалось свободно проживать и служить у частных лиц и определяться на казенныя работы.

Правительство имело в виду настолько смягчить участь пленных, чтобы побудить их к добровольному поступлению на службу в России. Отношением от 15 сентября 1741 г. Правительствующий Сенат был уведомлен, что в среде пленных некоторые выразили уже желание определиться на службу Императрицы. Такия лица немедленно выделялись из числа прочих пленных, причем им выдавалось по одному и даже по два рубля, сверх установленных суточных, «дабы прочие, при виде того, также соблазнялись в поступлению на службу». Изявивших согласие отправляли в самые дальние полки, исключая расположенных на границе Турции и Польши, и Остзейской команды.

Правительство, охотно принимая на службу финляндцев и возвращая офицерам и солдатам шпаги, не прибегало ни к каким принудительным мерам. Напротив, даже до окончания войны, оно разрешало желающим возвращение на родину н приказало немедленно отправлять их по месту жительства, в сопро-вождении охраны.

Когда первоначально (18 окт. 1742 г.) в Сенате возник вопрос об увольнении пленных финляндцев, то постановлено было предварительно осведомляться через генералитет в Финляндии, «подлинно-ли они тех мест, как в сказсках их показано»; но такия справки требовали много времени, а между тем, «по разсуждении» того-же Сената, выдачей им денег и провианта, «наносился напрасной казенной убыток», а посему Сенат приказал «всех шведских пленных финских жителей», офицеров и солдат, и «прочих военных чинов людей», которые службы Ея Императорскаго Величества принять не пожелают, также «чухон и крестьян мужеска и женска пола», отпускать в Финляндию «с надлежащим в провожании конвоем», «который от города до города давать от Губернских и Воеводских Канцелярий», предоставлять им ямския подводы и прогонныя деньги из Штатс-Копторы. Все это делалось на том основании, что жители, находившиеся в Финляндии и перешедшие в русское подданство, «при прежних своих жилищах находятся», а потому было бы несправедливо лишать пленных права вернуться на родину в свои дома 247).

Естественная предосторожность побуждала правительство брать с каждаго отпускаемаго обязательство, с угрозою при нарушения его лишиться жизни,—не сражаться в течение текущей кампании против русских. Распоряжения относительно освобождения пленных были отправлены 8 декабря 1742 г. генералу Кейту. В этом обявлении говорилось, «что все шведские пленные, указавшие на свое финляндское происхождение» и желающие возвратиться на родину, могут быть отправляемы в Финляндию, хотя-бы они и не изявили желания поступить на службу Ея Величества, но выразили лишь готовность принять присягу верности. Принятие присяги являлось обязательным. Конвой сопровождал пленных до границы у Вильманстранда. Иные воспользовались разрешением правительства и возвратились домой, иные остались в России.

Согласно «со втораго на десять» артикула мирнаго трактата в Або (7 авг. 1743 г.), военнопленные могли «без всякаго выкупа» отправиться на родину. До границы они имели право пользоваться «безденежно» подводами. Это же правило распространялось и на всех «во время сей войны в здешнем Великом Княжестве (Финляндии) навербованных и взятых людей», которые теперь могли «без помешательства» или остаться, иля отправиться домой 248).

Выполнение всех этих правил, видимо, сопровождалось значительными осложнениями, так как переписка по освобождению пленных и матросов продолжалась долго после заключения мира. Правительство требовало справок о том, не приняли-ли пленные православия, и ранее получения удостоверения по этому вопросу не выдавало им паспортов. Принявших православие на родину не отпускали. Выдача указанных удостоверений представила разныя затруднения, почему шведский посланник I. К. Дюринг (I. Сz. During) хлопотал о том, чтобы безпрепятственно отпускали всех, о которых не имеется подлежащих сведений. Повидимому правительство уважило это ходатайство. Позже (в 1745 г.) шведский министр фон Борк, между прочим, указывал, что пленных принуждали к принятию православия. На это последовало возражение Великаго Канцлера, что православная церковь не признает принуждений, а лишь добровольное соглашение, а потому считает обвинение лишенным основания. Историк Финляндии, занявшийся вопросом о пленных, склонен заключить, что если по отношению к ним допускались какия-либо несправедливости, то это делалось помимо правительства и их следует приписать произволу частных лиц 249).

Тем финнам, которые эмигрировали в Швецию, или отправились туда на риксдаг, было обявлено, что они через полгода должны вернуться и присягнуть Императрице, если желают сохранить свое имущество. В Швеции, кроме чиновников, искали убежища около 500 частных семейств. Русские не только не признали нужным конфисковать имущества скрывшихся, но, напротив, взяли его под свой надзор, до возвращения владельцев. Брошенныя усадьбы были сданы на аренду желающим, а плата взималась русскими. Оставленныя имущества обыкновенно описывались в присутствии немдеманов, русских офицеров, пасторов или других и сдавались на хранение доверенными лицам. Желавшим получить обратно свое имущество надлежало вернуться до 1 мая 1743 г. Таково было первое постановление русских, широко опубликованное, согласно указа Елизаветы Петровны. Повидимому, возвратились немногие. Однако, имущество не конфисковалось. Вероятно, по ходатайству Кампенгау- зена, срок возвращения был продлен до 1 августа, по особой милости Ея Величества, изложенной в постановлении Правительствующаго Сената от 27 мая 1743 г. Таким образом последовало новое положение о бежавших. Но в августе был уже заключен мир, и потому новая угроза лишилась всякаго значения 250).

Но и этого мало.

Кейт предложил уплатить населению убытки, причиненные во время войны русскими, а граф Ласси проектировал выдавать крестьянам из русских запасов хлеба на пропитание и для посева. Оба предложения были уважены русскою властью. Строго наблюдали лишь за тем, чтобы помощь получали лица, действительно нуждавшияся в ней. Для этого собирались справки и сведения от немдеманов и пасторов, требовалось, чтобы поручители гарантировали возвращение хлеба 251). Подобная гарантия и наблюдение за крестьянами являлись тем более необходимыми, что они проявляли большую склонность к винокурению. Русская власть строго воспретила его и тем оказала, конечно, истинное благодеяние населению, склонному к пьянству, ведшему, в свою очередь, к несчастиям и злодеяниям. Киндерман настолько строго преследовал винокурение, что грозил ослушникам присылкой гусар для разследования.

Так как солдаты финских полков после гельсингфорсской капитуляции, по принесении ими присяги, распущены были по домам, то возник естественно вопрос, не имеется ли возможности извлечь из них какую-либо пользу.

Сперва родилась мысль «приговаривать» их, не желают ди поступить на действительную службу, «дабы они с земли не туне жалование и провиант получали». Правительствующий Сенат прежде всего высказался против того, чтобы их определять в русские полки, расположенные в Финляндии, и чтобы их не неволить, так как это «будет тамошней земле озлобление». Кроме того, сенат указал, что весь план противоречит гель-сингфорсской капитуляции, по которой они распущены по домам. Всем ясно было, что финские солдаты не могли выступить во время войны против своего отечества. Наконец, определение в наши полки чужого элемента представляло известную опасность: финны могли давать нашему неприятелю «подлинныя известия». Лучше было их довольствовать землею попрежнему; а если определять вновь на службу, то в полки, расположенные вне Финляндии.

В октябре 1742 г. ген. А. Румянцев донес Правительствующему Сенату, что офицеры и солдаты, отпущенные по домам после капитуляции и по принесении присяги, а также вдовы умерших и убитых финских воинов требуют денежное и хлебное содержание от крестьян, как это установлено было во время шведского владения. Обыватели отказались исполнить их требования.

Возникло сложное дело. Русское правительство старалось удовлетворить просителей и для этого требовало от Кампенгаузена справки, «поскольку крестьян на человека приписано и почем с них хлеба и денег на каждаго человека положено». Но сведений этих русской власти не удалось добыть, «понеже после шведов здесь в (Або) никаких ведомостей ни о чем не осталось» 252).

Граф Ласси, держался того мнения, что просьбы финских солдат, офицеров, а также вдов лиц, погибших на войне, нет надобности удовлетворять, так как коронные бостели определялись вместо жалованья тем, которые состояли на действительной службе. Доход с бостелей надлежало собирать в казну, а вдовам, в их крайней бедности, помочь лишь в виде милости Ея Императорскаго Величества.

Сдержать воинской дисциплиной ни в мирное, ни в военное время всех конечно невозможно. Нарушения закона всегда бывали и неизбежно будут. Случаи грубых выходок наблюдались, разумеется, и во время нахождения русских в Финляндии. На Алаиде русские солдаты, ограбив лодку с товарами, потопили находившихся в ней 8 или 10 человек. Но русския власти не были склонны мирволить подобным злодеям и двое из них сейчас же были повешены: один на мачте судна, дабы шведы узнали, что преступление не осталось безнаказанным, а другой— на месте совершения преступления. Остальные подверглись менее строгим взысканиям. Вообще-же случаев русского произвола было немного и потому вполне можно доверить заявлению Тавас- гусскаго губернатора (от 3 окт. 1743 г.), гласившему, что «произвол русских не был слишком тяжел». Все показывало, что наше правительство особенно похвальным образом заботилось о заживлении ран, причиненных войной 253).

Ласси рекомендовал «наикрепчайше подтвердить» русским войскам в Финляндии, что местным обывателям ни разорения, ни обид чинить не будут, «дабы чрез то не подать случаю тем обывателям к уходу в Швецию», а лагманам и прочим земским правителям подтверждалось, чтобы они, «кроме положенных доходов, взяток и прочаго излишняго не брали, чрез чтоб те обыватели не могли напрасно приведены быть к пущему разорению» 253).

Наиболее пострадала та местность, по которой совершались многочисленныя передвижения шведских и русских войск, т. е. побережная полоса; окупация-же в западных губерниях миновала без особаго вреда. 9 мая, между прочим, обявлено при пароле «о нечинении от солдат отнюдь во время следования в шхерах обывателям обид и раззорений под опасением немалаго штрафа».

При пароле 14 июня 1743 года было приказано, «чтоб, по силе именного блаженныя и вечно достойныя памяти Государя Императора Петра Великаго указа, во время с шведами войны, под смертною казнью, кирок разорять, а паче жечь, отнюдь никто не дерзал, под опасением по оному смертной казни». Неоднократно приказывалось и подтверждалось «накрепко, чтоб в бытность в пути обывателям никаких обид и разорения отнюдь чинено не было, под опасением жесточайшаго штрафа» 254).

В октябре 1742 г. русское правительство приняло меры, чтобы купцы, отправлявшиеся из Петербурга в Выборг « и далее» (в Финляндию) при проезде, как водою, по шхерам, так сухим путем, «тамошним обывателям никаких обид не чинили и безденежно у них ничего не брали» 255).

В ноябре того-же года последовал указ об осмотре на бранвахтах «маркитентеров» и других проезжающих, «не имеют ли они от жительствующих на берегу Лифском и на островах Финлянских мужиков чего пограбленнаго».

Императрица предписала Кейту наблюсти за тел, чтобы со стороны войск не причинялось населению какой-либо несправедливости.

Указ Елизаветы Петровны от 10 ноября 1742 г. предписывает Кейту соблюдать особую гуманность. Если вы заметите,— говорится в этом замечательном акте,—или до вас дойдет сведение, что кто-либо из жителей известной местности, очутившись под вашею властью, проявит неприязнь или непослушание, вам надлежит всеми средствами мягкаго обращения побудить его к подчинению и послушанию. Если это не повлияет, и если окажутся люди явно враждебные и станут оказывать помощь неприятелю, они должны быть судимы по военным законам, но и в подобных случаях вам вменяется в обязан-ность строго наблюдать, чтобы с нашей стороны не было дано каких-либо поводов к подобному непослушанию или бунту 256).

Ясно, что наши власти сделали все, что могли, для облегчения участи финляндцев и если не всегда в этом успевали, то в виду разных неблагоприятных обстоятельств: не было людей, желавших им помочь, нельзя было достать надлежащих сведений и т. п.

Для определения взаимных отношений во время войны немалый интерес представляет сочинение неизвестнаго автора того времени, изложенное в форме разговора двух солдат. — Один из них, между прочим, говорит, указывая на то, что долго простояли в пустом месте, где «не можно на пищу ничего достать». «А видим по островам финскаго скота шатается много без пастухов, и жителей в деревне нет, а брать его не велят, и от такова недовольствия в полках весьма больных умножилось, да и мрут, а главные наши командиры о довольствии нашем не стараются, и в хорошия места не приводят... Если бы таким образом случилось шведам войти в наши российския места, то бы они по своей гордости и к нам зависти не точию скот наш не пощадили, но и жен и детей наших мучительски обругали и церковь осквернили, как то в прежде бывшую войну от них в Малороссии было»...

Перед уходом из края, Кампенгаузен желал дать всем удовлетворение за обиды, причиненныя войсками. Особым обявлением он вызывал к себе тех, которые по каким-либо причинам не покончили счетов с войсками.

Говорят, что русские, к концу своего пребывания в Финляндии, сделались более раздражительными и строже стали обходиться с населением. Удивляться этому не приходится, так как в крае готовился обширный заговор, рабочие убегали с постройки галер, матросы уклонялись от набора и т. п. Пастор Валениус оправдывает русских, говоря, что они не без основания подозревали финнов. Известно, что один пастор укрывал шведскую шайку, другой—корреспондировал с шведским партизаном, один фохт стал на сторону народа и содействовал его сопротивлению русской власти, другой—в г. Борго—не только отказался дать лошадей офицеру, но еще ограбил его.

Причина большого заговора против русских крылась не столько в тягостях разных контрибуционных повинностей, как в желании финнов сбросить русское владычество и в сознании, что русские обезсилили себя, отослав главныя свои части из Финляндии. В конце 1742 г. шведскому правительству было донесено, что от 50 до 60.000 чел. финнов могут быть немедленно вооружены, если из Швеции вышлют морем от 3 до 4-х тыс. чел., оружие и прочие припасы. План внезапнаго уничтожения русской армии обдумывался в конце 1742 и в начале 1743 г.Г. Финския войска также вызывались напасть на русских. Затем надеялись захватить русские провиантские магазины и аммуницию в Або, Гельсингфорсе и Тавастгѵсе, и, наконец, казну, хранившуюся в доме кригскомисара Коллина.

Зачинщиком тайнаго плана называли адюнкта абоской академии Исаака Росса, но ближайших сведений об этом не имеется. Народное возстание, поддержанное вторжением Фрейден- фельта в Эстерботтю и нападением на Аданд, могло обещать значительный успех, если-бы имелась в распоряжении достаточная военная сила. Но её не было.

Шведы считали, что русская сила, начиная с марта 1743 г., не превышала 2.000 чел., раcбросанных в Эстерботнии, и 5.000 в остальной Финляндии. Но указывалось затем, что русские, опасаясь осложнений, увеличили свои войска присылкою нескольких полков. Говорили, что надеялись поднять крестьян, путем пасторских подстрекательств. Имелось в виду произвести резню на святой неделе, когда русские особенно предаются бражничеству и разгулу. Разсчитывали, что русские гусары, я особенно венгерский полк, перейдут на сторону финнов, вследствие своего недовольства невыдачей им жалованья.

Ходили еще слухи, что триста человек, под командой одного поручика, скрывались в лесу. Швеция внимательно прислушивалась к движению, так как ей важно было помешать русским перейти весной в Вестерботшю. Выполнение этого плана открывало русским путь в Швецию. О существовании подобнаго плана шведы заключили из той описи лодкам, которая была произведена русскими, и из тех наборов, кои они производили среди матросов. Шведы предполагали, что финские полки возстановлялись для гребли на галерах, предназначенных для опустошения шведских берегов. Пронесся, наконец, слух, что русский двор, не считая себя более в состоянии удержать Финляндии, отдал якобы приказание изрубить до ухода всех молодых мужчин и увести в рабство жен и детей. Разныя лица, звания которых не дозволяли им принять открытаго участия в этих замыслах, были однако осведомлены о них и подговаривали других к выполнению плана, советуя лишь осторожность и согласование своих действий с указаниями из Швеции. Се- деркрейцу—одному из представителей Швеции на конгрессе в Або — приказано было сообщаться с финнами, готовящимися в возстанию. Шведский историк Н. Тенгбергь разсказывает, что Седеркрейцу принадлежит совет выступить одновременно во всех пунктах, в начале мая, пока флот России не успеет показаться в море, и прогнать русских из Финляндии быстрее, чем они туда пришли.

По другим версиям, напротив, шведское правительство остановило замыслы, чтобы не ухудшить положения Финляндии, ибо снисходительное обращение с нею обещано было русскими, под условием совершенно мирнаго поведения населения.

Маленькое революционное движение обозначилось в окрестностях г. Або, где захвачен был казенный фохт и отправлен на шведския галеры. Местные драгуны, кажется, знали о плане, так как из Петербурга последовало предписание предать их гофгерихту. Состоявшийся мир пресек дальнейшия разследования дела.

Надо полагать, что заговор не имел широкаго распространения, потому что часть благоразумных и спокойных финляндцев разсуждала подобно пастору Серениусу, сказавшему, между прочим, в своей проповеди (дек. 1743 г.): «Не бойтесь их (русских). После того своеволия, которое возобладало у нас, мы все-таки имеем более порядка и ожидаем от них большаго, чем от многих из своих. Не презирайте их. Ибо они явились сюда не по собственной воле, а призваны нашим верховным правительством... Словом: они присланы Богом, чтобы убедить нас в нашем высокомерии и безпорядочности, кои нельзя было смирить иным способом...» 258).

20 августа 1742 г. в Швеции собрался риксдаг; он продолжался до 12 сентября 1743 г. Представители Финляндии, не смотря на войну, собрались в обычном числе; не взирая на бедствия, которыя обрушила на них партия шляп, они остались ей верны. За несчастный исход войны партия свалила вину на генералов Левенгаупта и Будденброка, которых возвели на эшафот. Оба безсердечно и невинно были казнены.

Следующим большим очередным делом риксдага явился вопрос о престолонаследии. Королева Ульрика Элеонора умерла, не оставив наследников. Нить жизни стараго и больного короля Фридриха могла ежечасно оборваться, и нужно было подумать о преемнике. Намечено было два кандидата: партия шляп выдвигала герцога Голштинскаго, партия шапок стояла за датскаго кронпринца Фридриха, избрание котораго могло продлить военное положение. Избрание перваго было в интересах финляндцев, так как оно содействовало к скорейшему миру с Императрицей Елизаветой Петровной. Но в это время герцог Голштинский Петр Ульрих был избран будущим Повелителем России и его кандидатура таким образом отпала.

Шляпы остановились на принце младшей Голштинской линии — Адольфе Фридрихе — герцоге-епископе Любском. Довольная этим, Императрица России согласилась предложить Швеции выгодныя условия мира. В марте 1743 г. разгорелась борьба между партиями. Братья Вреде особенно горячо высказались за Адольфа Фридриха. Фабиан Вреде грозил даже отпадением Финляндии от Швеции, если она сделается датскою. Смысл его заявления таков: «Финский народ сохранит верность, пока у него будет надежда остаться за ІЛвециею; но когда шведы хотят сделаться датчанами, то Финляндия будет навеки оторвана от Швеции, потому' что Россия силою удержит завоеванныя ею области, и финнам в этом случае лучше добровольно признать владычество России». Подобныя заявления, а еще более надежды на успех начатых уже мирных переговоров, склонили три высших сословия в пользу Адольфа Фридриха.

До созыва риксдага и ранее Абоскаго мира финляндцами велась заметная агитация в пользу Голштинскаго принца.

Уишверситетские преподаватели с берегов реки Ауры, большею частью находившиеся в Стокгольме, с неослабным интересом и напряжением следили за ходом событий. Один из их среды принял участие в начатой борьбе финляндских дворян против датскаго кандидата на шведский престол. Это был известный в то время профессор истории Абоскаго университета Альгот Скарйн. Он выступил в Стокгольме с публичной лекцией, в которой, между прочим, заявил, что следовало бы, прежде чем помышлять о новом датском союзе, хорошенько осмотреться, дабы «вместо того, чтоб избавиться от внешняго врага, не повергнуть государство, как внутри так и извне, в горшее безпокойство, не причинить ему новаго угнетения и не вызвать более тяжелаго преследования». Русские переросли как Швецию, так и Данию, почему лектор рекомендовал осторожность, чтобы не быть опрокинутыми таким могущественным соседом. Скарйн не отвергал, что власть России угрожала северным соседям, но он был поражен тем, что державы, которыя так заботились о равновесии в Европе, совсем не думали о равновесии между северными государствами. Скарйн полагал, что соседния державы, имевшия свою торговлю и расположенныя у Балтийскаго моря, никогда не согласятся на новый союз (Швеции с Данией). Россию слишком встревожило бы подобное обединение и оно дало бы повод для новых враждебных действий. Скарйн не довольствовался тем, что указал на возможность потери Финляндии; он подчеркнул значение этой потери и малую надежду когда-либо вернуть потерянное. Он сказал: «Вред, который союз Финляндии с Россией причинил бы не только Стокгольму в торговом и хозяйственном отношении, но и всему государству в отношении его силы и значения, может каждый предвидеть и чувствовать. Кому не известно, что жители в обоих Великокняжествах (ипиеѵапагеиа af bagge Storforstendomena) гораздо выгоднее поставлены в своем союзе по вопросу о защите, чем обединенныя Дания и Швеция. Оплот страны в этих местностях уже раньше находился в руках русских. И если входы, особенно в Гельсингфорсскую гавань, неизбежно будут укреплены, и таким образом стоянка для русской морской армады обезпечена, к чему нация давно стремилась, то все это, особенно при верности жителей, послужит к защите страны, и нечего будет и думать о каких- либо больших преимуществах и силе. И естественно, что в таком случае Финляндии и России легче будет защищаться против Дании и Швеции, чем этим последним, при посредстве транспортов, перевозимых через обширное и открытое море, для нападения на союзников. Свойство Норвегии и Финляндии и местоположение этих обеих стран относительно Швеции нам не безызвестно.А также и то, как тщетно Швеция старалась завоевать Норвегию. Но еще труднее будет взять Финляндию, если нация свыкнется с русским игом, и она забудет о шведском правительстве. Не говорю о других обстоятельствах, которыя подтверждают то же самое...» 259).

В то время, когда волны партийной борьбы на риксдаге поднялись особенно высоко, финны стали хлопотать о возмещении своих убытков, причиненных последней войной. В августе 1742 г. в Швеции учреждена была комиссия подачи помощи переселенцам (flyktingskomission), т. е. тем, которые во время войны эмигрировали из Финляндии. Комиссия состояла под председательством Л. И. Эренмальна. Устроили церковный сбор и сбор пожертвований по особым книжкам.

Поступления оказались недостаточными.

В Швеции в это время сознали, что Финляндия в период войны была брошена почти на произвол судьбы. Кроме того стали опасаться за ея отпадение. В шведах пробудилось сочувствие к финнам, которое не ослабевало затем лет десять.

Чтобы облегчить составление и подачу жалоб и заявлений, риксдаг дал право финнам, прибывшим в Стокгольм, собираться на особыя сходки, называвшияся «сходками нации» (natio- nens sammankomster); благодаря этому образовалась корпорация, которая в делах того времени известна под именем «финскаго общества». На прошения и ходатайства всякаго рода финны всегда были очень подвижны. Поданныя ими петиции скоро стали столь многочисленны, что оне едва могли разсматриваться обыкновенным порядком на риксдаге, почему предложено было организовать специальную «финскую депутацию» (finsk besvarsdeputation) для принятия жалобы и для дачи заключений, какими средствами наилучшим образом удовлетворить просителей.

Решением этих вопросов занято было 30 человек.— Финны жаловались на то, что их страна сперва пострадала от шведской армии, а затем без особой нужды оставлена была неприятелю, в чем сами жители были совершенно неповинны. Они просили вознаграждения за провиант и содействие продовольствию шведских войск, просили льгот по освобождению от налогов, взывая при этом к братскому чувству и христианской любви; они указывали, что цель, почему люди обединяются в общества, заключается в предоставлении каждому его члену безопасности и благополучия, и что все те, которые образуют государство, с первой минуты обязались внутренно быть друг другу в помощь и содействие, а также нести одинаковую долю той тягости, которую возлагает на них общество. Вслед за этим последовали новое представление, новыя прошения и счеты. Города просили об освобождении от всяких налогов и поборов на 10—12 лет.

Величайшим затруднением для удовлетворения всех претензий являлось отсутствие денег. Никто не мог указать источника для возмещения убытков.

Финляндских беглецов нашли возможным освободить от чрезвычайных податей и других личных уплат.

Едва сделалось известным, что предварительные переговоры закончились, как был возбужден вопрос об учреждении еще одной депутации по финским делам для обсуждения всего, касающагося возстановления прежняго порядка в стране, оказания воспособления земледелию, хозяйственной части и т. п. Эта депутация, получившая название «депутации по упорядочению финских дел («deputationen ofver Finska arendernas reglerande»), состояла из 15 членов, в большинстве финских представителей риксдага; она собралась в первый раз 13 июля 1742 г., под руководством ландсгевдинга Эстерботнии, графа Густава Крейца, и продолжала свои работы до окончания риксдага.

Создалась наконец еще «депутация по упорядочению». Здесь Эстерботния хлопотала о приобретении стапельнаго права для своих городов. Денежной поддержки просили Саволакс и Карелия, как наиболее почувствовавшия несчастия последней войны. Эта депутация завела речь об учреждении ссудных магазинов (lanemagasin), о разделении на судебные и административные округа, об устранении малонаселенности путем вызова колонистов из Швеции. Но так как у депутации не имелось достаточно времени для решения столь важных вопросов, то она просила об учреждении хозяйственной комиссии (ekonomie-kommission). В одной записке, внесенной в «депутацию по упорядочению»,. «финские жители» выразили живейшее уверение в своей дойальной преданности государству, но в то-исе время упомянули о том, что они должны бы пользоваться защитой и доброжелательством в такой-же мере, как и остальные гра-ждане. Как в продолжение последней «несчастно окончившейся войны, так и прежде финны мужественно, верно, с честным усердием и всяким послушанием служили своим властям», но они также надеятся, что будут, «наравне со шведами, с одишаковой милостию, правом и благосклонностию защищаемы».

Финляндцы такими путями выпросили себе столько льгот, что шведскому правительству разными способами и ухищреньями пришлось вскоре отобрать некоторую их часть.


Читать далее

Портрет Августейшей особы - Государыни Императрицы Елизаветы Петровны

Содержание

Предисловие.

I. Политическое положение перед войной 1741—1742 г.г.

Период временщиков и иноземцев. Отношения России к Швеции.
Партии шляп и шапок.
М. Бестужев.
Риксгдаг 1738.г. Финляндские  крепости. Воинственные планы шведов.
Кронстедт—начальник войск в Финляндии.
Убийство Maйopa М. Синклера.— Э. М. Нолькен и Шетарди в Петербурге.
Доводы за и против войны, Будденброк—временный начальник шведской армии. «Комиссия измены».
Воинственный порыв шведов.


II. Начало военных действий.

Объявление войны шведами и задержка его распространения.
Шведские условия мира. Награды членам партии войны. Выступление шведского флота. Неподготовленность шведской
армии к войне. Выборг— сосредоточение русских войск.
Гр. П. П. Ласси.
Русский флот и сухопутные войска. Движение к границе. Сражение при Вильманстранд*. Причины
Шведской неудачи и возвращения русских к Выборгу.
Празднование победы. Ода М. Ломоносова.
Лживыя сведения Ше­тарди. Разорение Карелии.


III. Ноябрьский переворот и бесплодные переговоры.

К. Э. Левенгаупт. Движение шведов к Секкиярви. Шведские
воззвания. Восшествие на престол Елизаветы Петровны.
Характеристика Императрицы и деятeлeй переворота. Обяза­тельство, данное Елизаветой. Речь Амвросия. Переговоры о
перемирии. Шведы домогаются вознаграждения. Инструкция
Нолькену. Возобновлевие военных действий.


IV. Оставление Фридрихсгама и отступление шведов.

Численность русских войск.
Русский План войны 1742 года.
Борьба в Карелии.
Беспорядки в русском лагере.
Фридрихсгам.
Смертность в шведской армии. Переполох среди шведов.
Война и политика. Шведские офицеры ведут пере­говоры с Россией.
Неповиновение далекарлийцев. Мендолакское дефиле.
Военный совет шведов. Русские в Фридртасгаме.
Заботы о русском флоте. З. Д. Мишуков.  Его бездействие. Шведский флот и его отступление. От Кюмень-города к Гельсингфорсу.— Рескрипт короля Левевгаупту.
Борго. Письмо шведа. Позиция у Стафапсбю.


V. Гельсингфорская капитуляция.

Путь отступления шведам отрезан. Дезорганизация среди шведских офицеров. Бездействие русского флота. Переговоры о
капитуляции. Условия сдачи шведской армии.
Финские полки присягают Елизавете Петровне.
Возвращеше войск в Стокгольм. Русские в Або, Каяне и Эстерботнии.
Оценка кампании.
Ошибки Будденброка и Левенгауита.
Суд над ними. Казнь генералов. Поведение финнов, причины русских успехов.

VI. Манифест 1742 г.

Члены партии шапок спекулируют Финляндией. Недовольство финнов шведским правительством и причины его.
Поведение финских полков во время войны 1741—1742 г.г.
Текст манифеста и его печатание на шведском, финском и немецком языках. Недовольство шведского в французского правительства манифестом. Его воздействие на население.
Депутации от разных частей края. Приведение к присяге. Воззрение правительства на манифест. Съезд в Вазе.

VII Русское господство в Финляндии.

Местные власти и чиновничество покинули край. Назначение
Я. Кейта начальником. Его биография. Описание города Або.
И. Б. Кампенгаузен—генерал-губернатор Финляндии. Его биография и характеристика. Русские, временно занимавшие разные должности, заменяются финляндцами и прибалтийцами.
Гуманность. Присяга и устройство правления в Саволаксе. Назначение всюду лагманов и комиссаров. Наблюдение за подводами. Устройство церковного управления. Восстановление «Императорского» гофгерихта в Аба. Университет.
Поведение шведского войска в Финляндии. Доставка сена.
Постойная и подводная повинность для шведского войска.
Насильственная вербовка. Поведение финских войск.
Приказы по русским войскам графа Ласси. Росказни о русских насилиях. Кейт и Киндерман—блюстители порядка.
Отзывы о поведении русских.
Контрибуция. Всякие сборы с населения производятся по прежним шведским нормам.
Совещания с местными представителями.
Разные облегчения, кои делались населению при взимании оброков. Набор матросов для русского флота.
Постройка галер. Ямская повинность. Пленные и эмигранты. Пенсии чинам финского войска.
Мероприятия русских властей против своеволия. Заговор финлянцев. Избрание наследника шведского престола.
Заботы риксдага о финляндцах.

VIII Война и мир 1843 г.

Мирные переговоры. Представители России и Швеции на Абоском конгрессе. Приготовление к войне. Аланд. Начало кампании. Бой при Корпо. Характеристика адмирала гр. Головина. Пререкания  на конгрессе о территориальных уступках.  Условия  мира. Торжества в  Або и Петербурге по случаю окончания войны


IX. После ВОЙНЫ.

Посылка генер. Кейта с отрядом в Швецию. Русские в Сток­гольме и его окрестностях. Отставка Кейта. Политика ба­рона Корфа, Финляндский генерал-губернатор Барон Розен.
Гр- Н- Панин. Проекты Фреденшерва. Дело Вийкмана.
Укрепление Гельсингфорса. План обороны Финляндии. Эренсверд. Постройка крепости Свеаборга.
Краткой очерк царствования Елизаветы Петровны

Разделы ресурса