В лицах
В исскустве
В событиях

Государыня Императрица и Самодержица Всероссийская
Елизавета Петровна Романова
Годы правления:
25 ноября 1741 года - 25 декабря 1761 года

Геополитика

Финляндский вопрос

ИСТОРИЯ
ФИНЛЯНДИИ

Источник:
М. Бородкин
«История Финляндии. Время Елизаветы Петровны»
Санкт-Петербург, Государственная типография,
Издание 1910 года

IV. Оставление Фридрихсгама и отступление шведов.

Зимой (с 1741 на 1742 г.) русские деятельно организовали свои силы. Эд. Финч писал, что к началу будущей кампании разсчитывали выставить в Финляндии армию из 30 армейских полков (= 45 тыс. чел.) 6.000 гренадер (из Новгорода), 5.000 гвардейцев, 2.500 кирасир, столько-же гусар, 16 драгунских полков (=16 тыс. чел.)—всего 70.000, да еще 6 или 7 тыс. казаков и калмыков, способных разорить страну). Цифры, очевидно, преувеличены. Выборгские магазины пополнили, не смотря на естественную дороговизну военнаго времени. За один пуд сена платили от 40 до 70 коп., а за четверть овса до 4 руб. Офицеры предпочитали поэтому иметь лошадь для перевозки запасов своей провизии, а сами шли пешком. Другие офицеры принуждены были употребить своих денщиков для носки за ними небольшого количества сухарей 107).

В действительности к началу июня 1742 г. по рапорту генерал - фельдмаршала «рейхс-графа Лессия» против «вероломнаго» врага по сухим путям «имело следовать 25.704 чел., хотя в войсках и на галерах по спискам числилось 32.733 чел., да кроме того нерегулярных 4.357, т. е. всего 37.090 чел. 1М). Во главе их вновь стоял гр. Ласси. В дни ноябрьскаго переворота, когда многие знатные иностранцы отправлены были в ссылку, он уцелел, благодаря удачному ответу. Посланный от цесаревны спросил: «к какой партии вы принадлежите?» «к ныне- царствующей» —был ответ. При Ласси находился ген.-м. Шомилов, в качестве инженера. В русской армии имелось более 4 тыс. кавалерии. По этому поводу негодует ген.-м. Завалишин, заявляя: «В тот век педантство систематиков сильно действовало над умами генералов. Армии по большей части сооружались министрами, одними классическими правилами древних афинских военноучителей наполненными, а о практике и о том, на какой земле и каким войскам действовать надобно, мало кто имел надлежащее сведение». Большую конницу Завалишин находил ненужною в Финляндии, где, по его мнению, можно было действовать только пехотой 109).

В начале февраля 1742 г. русские министры и генералитет имели общее «разсуждение» об операции в Финляндии против неприятеля. Акт подписали князь Долгорукий, Ив. Трубецкой, felt- marchal Lacy, кн. Черкасский, james Keith general, Ал. Бестужев- Рюмин, Wladimer Lovental genferal и др. 110). План военных действий 1742 г. сводился к тому, чтобы армию сухим путем отправить по Боргоской дороге; галерный флот с таким-же числом войск, имея под своим прикрытием брандеры, должен был следовать вдоль берега сквозь шхеры и быть неразлучным с сухопутной армией. Галиоты должны везти хлебный запас.

28 февраля 1742 г. русские прервали перемирие. Прошел слух, что к Фридрихсгаму приближается огромная 50.000 армия.

Сборным пунктам русских войск, предназначенных для похода 1742 г., был по прежнему Выборг. Боевыя силы хотели сосредоточить к концу апреля, но этому помешала поздняя весна. Кавалерия не могла фуражироваться в походе, почему его пришлось отложить до конца мая.

Поход имелось в виду открыть отправкой одной части войск из Нарвы через Финский залив по льду к Фридрихсгаму «для учинения поиска». Но суровая зима сменилась сильною оттепелью, разрушившею смелый план.

В начале марта 1742 г. русский отряд, под начальством генерал-маиора Фермора, двинулся к Нейшлоту. Здесь он встретился с отрядом, который финляндцам удалось организовать, благодаря патриотизму лансгевдинга Кюмменьгородской губ. Шернстедта.

Нападения русских на приход (кирхшпиль)Иеескис и на земли, расположенныя к югу от Вуоксы, начались в сентябре 1741 г., причем было спалено несколько дворов с амбарами и складами сена, й уведено несколько человек я лошадей, попавшихся под руки. Это повторилось в конце сентября и в начале октября. 6-го октября русские, ободренные успехом, показались еще в большем числе. Отряд казаков в 200—300 человек и толпа русско-карельских крестьян вторгнулись в кирпшиль Руоколакс и деревню Раутиерви, сожгли до 40 дворов, захватили. в плен часть жителей, других умертвили. Такая-же расправа повторилась еще раз в Иеескис и Кирвус, откуда с богатой добычей вернулись в русскую Карелию.

Когда в 1742 г. перемирие внезапно было прервано русскими, и неприятельския действия должны были возобновиться, в распоряжении Шернстедта имелось около 2.000 резервных ополченцев, успевших получить некоторый внешний облив воинов; они были одеты в старые, оставленные за ветхостью, синие солдатские мундиры, чтоб внушить к себе большее уважение, ибо, по несколько хвастливому замечанию Шернстедта, русские очень боялись синих мундиров.

Из этого видно, что Карелия воспользовалась перерывом военных действий, чтобы создать, для своего обезпечения, ополчение.

Шернстедт переезжал с места на место, созывал население, ободрял его в защите и поднял его дух. Ему удалось возобновить часть поселенных полков, после Вильманстрандскаго погрома. Затем он воспользовался обещанием кресть-ян, данным на риксдаге, выставить резервных людей. Губерния дала таким образом около 5 тыс. чел. Шернстедт роздал кроме того населению оружие и амуницию, чтобы в случае нужды можно призвать его к обороне. Большинство созваннаго Шернстедтом люда было взято в главную армию, част пошла на защиту Карелии и Саволакса, а часть была выслана против отряда Фермора (в Керимяки). Фермор вынужден был повернуть назад, разорив местность, где в селе Кидес выставлен был шведский пост. К отряду, высланному Шернстедтом, при-соединились партизаны Карелии. Произошли две стычки. Финны «лыжники» храбро бросились на русских с копьями в руках, когда изсяк огнестрельный запас. Фермор оставил Карелию и ограничился незначительными пограничными набегами, во время которых карельские крестьяне по прежнему играли значительную роль.

Все, сделанное Шернстедтом стоило ему больших усилий вследствие того, что помощи от правительства нельзя было ожидать. Риксдаг положил уплатить за почтовую гоньбу и доставку припасов для армии, но едва-ди шведския власти думали исполнить это обещание, так как у кригскомисариата не имелось для этого средств; еще менее обладал ими Шернстедт, вследствие того, что уже до его приезда все хлебные запасы оказались израсходованы на армию. В высшей же степени раздражало его то, что сумма в 42.000 талеров сер., без его согласия, была перемещена в военную казну. Поэтому, он не без основания говорил, что с самаго начала представлял из себя «жалкаго, день и ночь обремененнаго горем и заботами ландсгевдинга».

Особаго внимания заслуживает отношение шведской Карелии к вопросу о народном ополчении. Названная область раньше принадлежала к Кексгольмской губернии и поэтому даже не причислялась к Финляндии, а составляла побочную страну Швеции и состояла в совершенно исключительном положении. После мира 1721 года ее присоединили к Финляндии, а в 1731 г. северный Карельский герац (уезд) первый раз имел представителей в шведском риксдаге, что являлось признаком присоединения ея к государству; однако шведы все еще не надеялись, чтобы карелы сделались их верными подданными.

Радуясь своим успехом, Шернстедт был огорчен необходимостью донести королю о некоторых предателях крестьянах. Другое неприятное обстоятельство заключалось в том, что крестьяне не проявили склонности подчиниться офицерам и действовать совместно с регулярными войсками. По их мнению, офицеры недостаточно быстро наступали на неприятеля, и не дозволяли крестьянам удержать и делить между собою добычу.

При благоприятных обстоятельствах, крестьяне созывали способных носить оружие, в числе от 100 до 300 чел., и сами разоряя и грабя, переправлялись через границу по направлению к Сердоболю, и возвращались (с добычею) встретив казаков или русских ополченцев. На русской стороне крестьяне также стали принимать живое участие в этой продолжительной борьбе.

Шернстедт поспешил похвалить перед правительством карелов за их верность и храбрость и воспользовался обстоятельством, чтобы порисоваться своими гуманными воззрениями. Теперь,—писал он,—я имел бы случай отомстить русским разорением их области, но этого не хочу, ибо считаю «непро-стительным запятнать таким варварским отношением оружие вашего величества» ш).

На деле-ясе партии крестьян жгли и грабили, когда к тому представлялась возможность. В июне 1742 г. «высокородному и высокопревосходительному господину генерал-лейтенанту члену Государственной Военной Коллегии и Санктпетербургскому обер-коменданту Игнатьеву» было донесено, что сильная неприятельская партия, в 500 человек, появилась около Сердоболя и все деревни сожгла и обывательский скот и прочее имущество ограбила». Полковнику Позднееву приказано было собрать всех обывателей, с имеющимися у них ружьями, копьями и косами «и как можно того неприятеля из наших границ выгнать». В Олонецком уезде ими было выжжено 5 деревень 111).

Русские отнюдь не всегда кончали свои нападения истреблением людей и имущества. В описании финляндскаго историка М. Шюбергсона находим следующее указание: «Взяты были (русскими) в плен также два пастора, которых через месяц отпустили и отправили домой с разными доброжелательными от Императрицы Елизаветы предложениями населению кирхпшиля».

Тщетно Шернстедт просил о присылке ему жизненных припасов и амуниции для своих ополченцев, у которых едва- ли имелся иной провиант, кроме того, который они прихватили с собой из дому. Поэтому начальникам невозможно было в долготу удерживать ополченцев, которые большей частью бросали свои посты, и в силу необходимости война производилась лишь небольшими набегами (plundringstag), на которые русские крестьяне (коих шведы называли разбойниками, а финны рга- skynat) отвечали набегами с неменьшей жестокостью. Напрасно Шернстедт и земская полиция пытались противодействовать дикому разгулу, который все более отличал эти набеги и схватки. Шернстедт пишет об них: «Я, конечно, запретил поджоги, производимые крестьянскими партиями, но раздражение столь велико, что трудно их сдержать; оне находят, что крестьяне с русской стороны, перейдя границу, вели себя безпощаднее, чем неприятельския войска». Те народности, которыя таким образом раздирали друг-друга, двадцать лет тому назад принадлежали одному скипетру.

В северной Карелии память о войне 1741—1742 г.г. неослабно жила в памяти многих поколений. Жители ея, которые до сих пор были чужды остальному населению Финляндии, теперь братски сблизились и делили друг с другом радости и горе. Под впечатлением событий 1742 г. они предложили, чтоб им, вместо повинности для содержания войска, дозволили устроить своеобразную оборонительную организацию, которая под названием Северо-Карельских вольных команд отличалась во время войны 1788—1790 г.г., а еще больше в 1808 году 112).

В армии фельдмаршала Ласси не все обстояло благополучно; прежде всего не наблюдалось достаточной дисциплины. Гвардия состояла тогда почти сплошь из дворян, «начиная с офицеров до последних рядовых». Значение ея в XVIII в. особенно возросло, вследствие той помощи, которую она оказала влиятельным лицам в разные моменты нашей по-петровской истории. «Здесь солдатчина (la soldatesque) и отвага нескольких низших гвар-дейских офицеров производят и в состоянии произвести величайшие перевороты»,—писал маркиз Шетарди.

9 мая 1742 г. последовал Высочайший манифест, из котораго видно, что в апреле того же года в Петербурге, в седьмицу святыя Пасхи, «у солдатства между гвардией и армейских полков была не малая и такая ссора, что уже якобы неприятели рубились и кололи шпагами, причем и офицеров иноземцев не малое число смертельно порублено и поколото». Этот самовольный и «в противность наших законов и воинских регулов» совершенный проступок повелено было строго разследовать, виновных под «крепким арестом» содержать и экстракт изследования сего «озорничества» «наискорее прислать Ея Величеству» 113).

В то же время влияние иноземнаго правительства тяжело сказалось на ходе последних событий. Подобными обстоятельствами легко обясняется печальный случай в армии у Ласси, когда она была расположена лагерем под Выборгом. Гвардейцы, негодуя на иноземных начальников, гордые и самоуверенные вследствие милостей, дарованных им и их товарищам лейб-кампанцам, предались всякаго рода разгулу и наконец взбунтовались. В лагерь явились с письмом посланные шведами унтер-офицер и барабанщик. В фантазии некоторых гвардейцев сейчас же развернулась картина заговора, составленнаго против государства иноземцами. Сбежалось несколько сот преображенцев и семеновцев; они готовы были приступить к буйной расправе. Прибежали и офицеры, желая прекратить безпорядок; но солдаты их не слушали и отвечали криками: «нужно убить всех иноземных офицеров, находящихся в армии; после этого будут повиноваться офицерам своей нации». Явился генерал Кейт. Смело вошел он в середину мятежной толпы и, схватив одного из бунтовщиков, велел позвать священника для его последней исповеди перед разстрелянием. Других арестовали. Сборище разсеялось. Потушив возстание в самом его зачатии, он обратился ко всем с речью, полной укоризны, и прибавил, что Миних никогда бы не допустил подобных безпорядков.

Для разследования дела был назначен Александр Иванович Румянцев и он, сделав летом 1742 года несколько длинных донесений Императрице, представляет его в иной окраске. Но еще больший интерес в данном деде представляет обширное частное письмо А. Румянцева из Выборга к своему другу, барону Ивану Антоновичу Черкасову, от 23 августа 1742 года. Тут все досказано и раскрыто. До-искаться своевольных зачинщиков не удалось. Но обнаружено, что безпорядок принял значительные размеры «от слабой команды гвардии маэора Чернцова и офицеров». Накануне Троицына дня «меж гренадеров роптанье началось и неверность на генералитет». Оно продолжалось и утром до обедни 6 июня. Офицеры были дома, но солдат унять никто не хотел. В Измайловском полку был праздник и офицеры обедали у подполковника Кейта. При деташементе оставили капитана Юшкова, «который ребенок молодой, как Вы сами его знаете. Все ушли на обед, не уняв шума. «А как Вам известно, что солдаты в поход не пьяны не ходят». «А на завтра был праздник, то паки ббльшая половина пьяна была». Приехал каптенармус для отвоза ящиков в Выборг. Пьяные ему ящиков не дали и вытолкали из роты. Вместо того, чтобы «заводчиков» наказать, Кейт позволил солдатам ящики взять в поход. Они и возмнили, что «штабы их боятся». Когда обедавшие офицеры узнали, что из конной гвардии солдаты своевольно под кара-улом увели присланных шведов в роту гренадер, все—генерал Кейт, Черщов и офицеры—приехали к месту происшествия, но и при них крик не унимался. Фельдмаршала в лагере не было. Геверал Кейт рапорт фельдмаршалу «гладенек» подал, «почитай все закрыто». Ласси явился, но к его приезду все успокоилось. «Он сам и весь генералитет иноземцы в великом страхе были». Но «подлинно», что у шумевших-злого умысла против «персоны» Ея Величества не было. Ящики с гранатами солдаты желали оставить при себе для «наилучшаго против неприятеля сопротивления», не боясь, при этом труда ибо-де не на обед, а биться идут. В поход брали по три гранаты на человека, а 6 гранат имелось в виду отослать обратно в Выборг. В лагере шумели и наблюдался великий безпорядок. Распространился слух, что ядра не по пушечным калибрам, что в конной гвардии латроны без пуль, что в ставке генер. Ливена — шпионы. Солдаты возияияи, что командиры из иноземцев «неверно служат». Разследование не обошлось без увещаний, застенка и «жестокаго битья батогами». А. Румянцев предвидел, что Императрица, по сродному ей великодушию и материнскому милосердию, освободит виновных от наказания, почему он, «по своей присяжной рабской должности», сделал представление, что нужно на страх другим пресекать своеволие н держать солдат в дисциплине и послушании, и для оправдания всего иностраннаго генералитета, находящагося на службе Ея Величества, иначе он (генералитет) останется у на-рода в подозрении и подвержен будет постоянному страху; наконец, А. Румянцев стоял за наказание и ради того, чтобы «солдаты не мнили быть умнее своих начальников». В виду таких сообщений, А. Румянцев проектировал виновных «яко злодеев смертию казнить», а иных жестоко наказать за их продерзости 114).

В указе 14 апреля 1743 г. было сказано: «хотя все по суду смертной казни и прочих определенных наказаний достойны, однако мы, по нашему природному милосердию, от казни смертной и наказания оных освобождаем». 17 человек было разослано по сибирским заводам и дальним гарнизонам.

Шведы сосредоточились около Фридрихсгама. Не смотря на то, что Фридрихсгам обошелся шведской казне в 23 бочки золота, он представлял совершенно негодную крепость. Один из участников войны, долго квартировавший в городе,— пастор шведской гвардии Тибурщус,—дает следующее описание Фридрихсгама. Прежде всего неудачно было выбрано место для крепости, так как по обеим сторонам ея возвышались горы, с которых представлялась возможность не только обстреливать все ея улицы, но и незаметно приблизиться к ея стенам. Сама крепость, хотя она и возводилась под руководством директора инженернаго ведомства Лёвена, имела ничтожное значение, вследствие того, что ея валы состояли из песчанаго торфа и дурного дерна, оползавшаго от продолжительнаго дождя, а крепостные рвы, глубиною до 6 фут, не были заполнены водой и ограждены рогатками. Ворота не имели ни подемнаго моста, ни защищавшаго их равелина. Укрепления были разбросаны на столь обширном пространстве, что требовали для своей защиты гарнизона в 10.000 чел. Среди города помещался высокий деревянный цейхгауз, украшенный огромной вызолоченной двойной буквой «F», с королевской короной, которыя могли служить прекрасной целью для неприятельских выстрелов, так как ярко блестели за пол-мили от города. Пороховые погреба были плохо устроены. Вода оказалась дурного качества и в недостаточном количестве. «Когда мы прибыли в Фридрихсгам,— прибавляет Тибурциус,—все дома были заняты больными матросами. .. «Около города находилось высокое песчаное поле, удобное для лагернаго расположения, но наш полк разместили в болотистой местности, вдоль берега соленаго озера, где сам по себе воздух был нездоровый и, кроме того, распространялся отвратительный смрад от плохо зарытых тел: здесь валялась нога, там из земли высовывалась рука и т. д.». Комендантом крепости состоял генерал-маиор Буске (Bousquet). Левенгаупт начал исправление укреплений города с помощью запасных подков.

Шведы, сосредоточив около Фридрихсгама до 15.000 свежаго войска, а всего имея до 25 тыс., тем не менее бездействовали, дав возможность русским стянуть свои силы в окрестностях Выборга. Вскоре жестокая горячка, проникшая в их лагерь, стада косить людей ежедневно сотнями. На здоровье войска влияла дурная пища, осенния погоды, тесное помещение и прежде всего крайне неосмотрительно выбранное место стоянки армии: «Землянки, в которых укрывались шведы, были так сыры, что платье плесневело на теле. Эти землянки стали заменять могилы: их наполняли трупами, сбрасывали с них крыши и засыпали землей». Хоронили без почестей я церковных обрядов. В Кюменьгородском баталионе смерть взяла столь обильную жатву, что потребовалась могила в 100 локтей длины, 6 локтей ширины и 4 глубины. Естественными последствиями этого явились ропот и деморализация. Дезертирство перестало считаться позорным.

Некоторыя роты в течение нескольких дней накапливали от 14 до 20 трупов и клали в сараи без дверей, где их нередко ночью пожирали собаки.

Солдаты роптали на то, что по приказанию маиора Пфейля умершим не оказывали никаких почестей.

Болезнь и смертность настолько продолжали свирепствовать среди солдат, что в королевской лейб-гвардии осталось лишь 400 человек, из 1.500, пришедших в Фридрихсгам.

«Моя рота, — пишет граф Хорд,—состоявшая из 4 офицеров, 6 унтер-офицеров и 150 рядовых, помещалась теперь в 10 плохеньких крестьянских избах» 115).

Если лагерь армии в течение зимы превратился в обширный лазарет, то флот представлял открытую могилу. Она особенно наполнялась теми пехотинцами, которых тысячами отправляли на суда, для укомплектования флота. Непривычка к судовой пище и к жизни под палубой приносила целыя гекатомбы смерти и болезням.

Ни в армии, ни во флоте не имелось искусных врачей. Медицинская наука стояла на низком уровне развития: немецкие цирульники и самые ничтожные знахари, с соответствующими аптекарями, являлись единственным персоналом, к которому можно было обращаться. К болезням в армии и флоте присоединились дурное настроение, вследствие несчастнаго начала кампании, смерть королевы, неподвижность, партийные раздоры. «Лучшим лекарством могла быть победа, но те доктора, которые должны были его приготовить, были в своем роде—цирульниками» 116).

Провианта было так мало, что полкам несколько месяцев приходилось питаться сухим хлебом, гнилой салакой и горохом. Естественно, что при таком жалком положении армии обнаружилось чрезвычайное недовольство, а Беспорядки увеличивались.

Когда весть о прекращении перемирия дошла до шведских войск, среди них поднялась ужасная суматоха. До этого времени Левенгаупт ничего не предпринимал, ослепленный пышными фразами французского посланника Шфтарди. Все потеряли голову. «Никто не принял во внимание, что (при первых слухах) снег был еще выше человеческаго роста» и русские не могли двигаться.

2-е марта — пишет очевидец — останется для меня памятным днем на всю жизнь; хотя ничего не было слышно о русских, но безумие переходило всякие пределы; каждый уходил, не спрашиваясь у начальства и не справляясь с приказаниями. Один смотритель магазина, подкрепив свой упавший дух водкой, дозволил каждому брать, что ему угодно, вследствие чего распространился слух, что магазин оставлен на произвол судьбы, и его, конечно, разграбили. Все орудия вокруг крепости были перевернуты; говорили, что орудия хотят взорвать, а кре-пость покинуть. Почти все жители бежали из города. Никто не знал, приближается ли неприятель или нет. Нельзя вполне описать страха, царившаго в армии. В шведском лагере все обезумели, и каждый делал, что хотел. Короче — среди шведов наблюдался «Terror panieus» 117).

Между тем русская армия по прежнему пребывала неподвижно у Выборга. Партизан Лёвингь, доставивший это известие, громко и откровенно высказался о жалких распоряжениях шведского начальства. Оскорбленный подобным замечанием Левенгаупт приказал заключить Лёвинга в Тавастгускую крепость, чем лишил себя последняго источника сведений о положении русских.

Неудовольствие в народе росло; генералы и их приказания, свидетельствует очевидец, пользовались малым уважекием. Нарочных посылали из полков в полки и в некоторых из них (в особенности в гвардии, dalregementet и частью Зюдерманландском полку) поговаривали даже об отказе сражаться против герцога Голштинскаго, о котором утверждали, что он сопровождает, русскую армию.

Самым дерзким офицером был маиор Врангель, Он вызывающе грубо отвечал генерал-аншефу. К неприятелю он относился не особенно сердечно. «От солдат далекарлийцев, которые участвовали в деле при Вильманстраде, я слышал— пишет участник похода пастор Тибурциус, — что когда он неохотно шел вперед, то рядовые коленом подталкивали его сзади, приговаривая: вперед, каналья!» 118).

Бездеятельное и без подвигов пребывание в нужде и недостатках является тяжелым испытанием для бодрости духа и стойкости войска. Этих испытаний шведская армия не выдержала с надлежащей твердостью. Шведские офицеры внесли с собой в лагерь слишком много привычек рыцарскаго дома (риксдага) и в их глазах Девенгаупт оставался ландмаршалом и руководителем партии, а не боевым генералом. Те, которые но своим политическим воззрениям примыкали к шапкам, выражали к нему во время кампании явную неприязнь. С другой стороны и шляпы, в особенности гвардейские офицеры, были слишком избалованы ухаживанием и лестью, испытанными ими во время риксдагов, они слишком привыкли к клубам и политическим разсуждениям, чтобы теперь посвятят себя выполнению воинскаго долга.

Почти все командиры полков принадлежали к шапкам, т. е. партии, не довольной войной.

Вообще среди офицеров очень рано послышались резкие голоса против похода. Офицеры флота в Карлскроне устроились с некоторым комфортом на английский манер, а теперь им приходилось участвовать в зимней кампании. Не прошло и 3 месяцев стоянки в Финляндии, как в пехоте вновь стали уходить в отставку.

29 июля 1741 г. состоялся приказ, чтоб 1.500 человек Королевской лейб-гвардии отправлены были в Финляндию. Те кому за три месяца приказано было приготовиться к походу, оказались неготовыми, и 5 или 6 капитанов подали в отставку, а вместе с ними без всякаго основания покинули службу и несколько поручиков.

Уже до похода в Секкиерви, говорят, большинству начальников надоела война и они сожалели о том, что приняли в ней участие. Государственный переворот в Петербурге и перемирие в военных действиях дали им новый обильный повод заняться политическими комбинациями и планами.

Безконечными темами для пылких дебатов среди походных шатров послужили: слух о сватовстве принца Конти к Елизавете Петровне, смерть королевы Ульрики Элеоноры и поездка герцога Голштинскаго в Петербург, где прибытие его было возвещено пушечной стрельбой и разными торжествами.

Но так как самым животрепещущим вопросом являлось избрание для Швеции наследника престола, то часть офицеров старалась достигнуть созыва риксдага: они отправляли домой письма, в которых изображали положение армии в самых темных красках и представляли общее бедствие столь великим, что его возможно было облегчить только посредством созыва сословий. Другие офицеры носились с мыслями о необходимости начальников вмешаться в дело престолонаследия. Об этом совещались в полках и пускались в ход разнообразные слухи. Болтали о том, что Левенгаупт протягивал руку к шведской короне, но сперва хотел овладеть Финляндией и создать из нея для себя отдельное герцогство с главным городом Петербургом. В Швеции он имел в виду царствовать под именем Карла XIII. Посредством подобной лжи обработывались умы. Сношения между Петербургом и шведской армией весьма оживились во время перемирия; а голштинские чиновники, которым правительство в Стокгольме довольно неосторожно дозволило держать путь в Россию через Финляндию, делали неторопливые и подозрительные визиты в зимних квартирах шведской армии. Лица, требовавшия в Стокгольме войны и кричавшия о ней на улицах, говорили теперь о мире, риксдаге и престолонаследии. По сообщению Акселя Ферзена, — одного из участников похода, — к Левенгаупту была снаряжена депутация, с уведомлением, что армия желает не драться, а выбрать в наследники шведского престола герцога Голштинскаго. Главой голштинской партии в армии считали полковника Карла Отто Лагеркранца.

Среди этих политических брожений Левенгаупт (25 февраля н. ст.) получил письмо от русского генерала Кейта, в котором неожиданно сообщалось, что перемирие через три дня прерывается и снова начнутся военныя действия. Левенгаупт тотчас же созвал военный совет из генералов, полковников и подполковников и представил им опасность положения. Подполковник Опарре и полковник Вреде сделали между прочим предложение о том, чтоб отправить кого-нибудь, в качестве представителя, к русским с такими проектами, чтоб их можно было заставить остановиться. Лагеркранць предложил не только отправить посольство в Москву, но желал, чтобы кто- нибудь из армии «через два часа поехал также в Стокгольм, представил там бедственное положение армии и упросшгь», чтоб совет раньше не расходился, пока не приметь верныя меры к охранению государства. С этой целью Лагеркранць составил для короля в самых мрачных красках отчет о состоянии армии, причем утверждал, «что ранее конца апреля армия, флот и вся Финляндия должны оказаться во власти русских».

Генерал закрыл военный совет, обяснив, что посылать шведа вымаливать отсрочку у наступающаго неприятеля слишком противоречит законам чести. Но Левенгаупт не был из тех, которые твердо стояли на своем решении, и уже вечером того же дня, на новом собрании, генерал дал шевалье Крепи уговорить себя и согласился поручить посольство полковнику Лагеркранцу. Шевалье Крепи доверено было передать письмо маркизу Шетарди.

Императрица сперва как будто сочувственно отнеслась к мысли о перемирии, но продолжительное молчание ея сановников должно было предупредить Лагеркраица и Шетарди об отрицательном ответе. Наконец, представителям Швеция было заявлено, что переговоры могут продолжаться, но военных операций прерывать нельзя.

Тогда Лагеркранц дал понять, что у него имеется другое, более секретное, предложение, и приближенным Императрицы был показан имевшийся в запасе проект. Посланник главнокомандующаго, для прекращения кровопролития, предлагал в обоюдных интересах заключение мира на тех условиях, которыя выставлены будут самой Императрицей, ибо король был уверен, что Елизавета Петровна при мирных переговорах предоставит Швеции столь часто обещанныя ею преимущества, или же доверится справедливости посредника. Для большей верности, Лагеркранц обязался в течение 6 дней доставить фельдмаршалу Ласси удостоверение своего заявления, подписанное генералом Левенгауптом и всеми находившимися в Фридрихсгаме старшими офицерами; пока же, по его мысли, надлежало дать знать русским генералам о приостановке военных действий; то же самое обязывался сделать Левенгаупт. Перемирие имелось в виду продлить до прибытия с обеих сторон уполномоченных, предназначенных для ведения переговоров. Русския власти ответили, что предложение заслуживало бы внимания, если бы не исходило от частнаго лица, которому не дано такого поручения; оно не приобретет никакой цены даже и тогда, когда сам генерал Левенгаупт и вся армия подпишут его, потому что подобныя предложения исходят только от короля и совета. Лагеркранцу оставалось покинуть Москву. 12 марта (1742 г.) он выехал уже из Петербурга и по дороге будто бы встретил множество обозов и рекрут, предназначенных для русской армии. В Петербурге он якобы нашел в сборе весь генералитет. Все походило на выступление. Эго, по его словам, подтверждали и находившиеся там в плену шведские офицеры. Без остановки Лагеркранц проехал в Фридрихсгам.

Гр. Левенгаупт сильно раздражался, слыша, как Лагеркранц в главной квартире ретиво превозносит превосходство русских, прекрасное состояние их армии, отличных офицеров различных национальностей, которые — прибавил он, — «не разговаривают о политике, а исполняют свою службу». Но что сказал бы Левенгаупт, еслиб увидел письмо, в котором полковник Лагеркранд рисовал для Шетарди в самых мрачных красках плохое состояние шведской армии и выставлял своего начальника—генерала—хвастливым безумцем без малейшей опытности в военном искусстве.

28 марта (1742 г.) собран был военный совет. Шевалье Крени и Лагеркранд привезли из России известие о состоянии и численности русского войска, доходящаго до 45.000 человек, и предсказывали, что в несколько дней оно придвинется к Фрид- рихсгаму. Генерал, мало веривший их словам, отдал однако приказание некоторым частям приблизиться к Фридрих стану. Число членов военнаго совета доходило до 28. Им Левенгаупт изложил поведение Лагеркранца, прочитал его инструкцию и предложение, сделанное им Московскому Двору; офицеры должны были признать, что он превысил свое полномочие. Но когда генерал попытался выразить свое презрение к изменническим замыслам в армии и выставить свою воинственность, его напыщенная речь на большинство совета не произвела никакого впечатления.

Если принять во внимание согласованность ложных известий о приближении неприятеля, которыя с такой уверенностью доставлялись Левенгаупту (разными лицами, напр., ф. Менгденом, Геннингом, Гюлленборгом, Крепи и особенно Левингом), то приходится признать их вышедшими из одного общаго источника и направленными к осуществлению одного и того же плана; а так как главная русская армия при окончании перемирия далеко не была готова снова начать неприятельския действия, то легко рождается предположение, что перерыв имел связь с партийностью в шведской армии. Мы не хотим, однако, сказать—продолжает шведский историк, трудом котораго мы пользовались, — что шведы советовались об этом с неприятелем, так как в тому не имеется никаких доказательств.

В офицерской среде возвращение Лагеркранца и его разсказы значительно подняли брожение; «офицеры веселились в трактире и говорили о молодом герцоге Голштинском». Дерзость их во время одной попойки дошла до того, что они послали двух депутатов к генералитету с известием, что пьют за здоровье короля Карла ХIII. — При таких условиях Левенгаупт не смел показать, что он признает поведение Лагеркранца в Москве преступным, почему оставил его на несколько дней в Фридрихсгаме, а затем поручил ему ехать домой и уведомить короля о состоянии войска. В то же время он распорядился, при посредстве заранее высланнаго офицера, арестовать его на дороге и отправить в Стокгольм. И так как одновременно был арестован Левинг, а один поручик при Dalregementet вынужден был подать в отставку, то этими мерами и благодаря еще некоторым серьезным замечаниям, сделанным Левенгауптом офицерам, ему удалось подавить смуту и возстановить порядок между офицерами 120).

Среди финских полков также проявилось неудовольствие, но по иной причине: в виду отдаленности их мест квартирования, они оставлены были в Фридрихсгаме и его окрестностях, для несения гарнизонной службы и работ по укреплениям. Из финских полков каждую ночь убегало домой от 30 до 40 чел. Тибурциус говорит, что русские из своего лагеря посылали финнов сманивать других, причем они превозносили благородство русских.

Стокгольмское правительство, недовольное Левенгауптом, прислало в Финляндию полковника Маркс-фон-Вюртемберга, для производства следствия, и приказало Левенгаупту ничего впредь не предпринимать без военнаго совета.

Когда общее безотрадное положение армии Левенгаупта сделалось известным в Швеции, рекруты, назначенные в Финляндию, неохотно покидали отечество, а 400 дадекарлийцев, которых хотели отправить на театр военных действий, отказались следовать по назначению.

Наконец, 15 мая, во время пения вечерняго псалма, им приказано было на следующее утро явиться на корабли; они сначала потребовали свои шинели и с шумом и гвалтом заявили, что не оставят города, пока не будут исполнены все их требования. Офицерам с трудом удалось водворить порядок, а на следующее утро далекарлийцы явились с большим опозданием, и, несмотря на приказание, вещи их не были уложены. Когда они и на этот раз, под ничтожным предлогом отказались взойти на суда, офицеры спросили их, с какой целью им желательно так долго оставаться в городе? Они ответили, что не намерены даром отдать себя, и не пойдут на войну без своего короля, как это бывало при Карле XI и Карле ХП. Они желали признавать только одного Бога и одного короля, который должен взять с собой на войну корону и скипетр, чтобы таким образом они ведали, за кого жертвуют своею жизнью. За рыцарство же и дворянство они не намерены были сражаться.

Когда в указанное время рекруты собрались в городе, то полковнику Каульбарсу, во главе нескольких городских стражников, пришлось силою привести их к месту отправки. Заметив, что принимаются серьезныя меры, никто не подумал проявить сопротивления. Рядом с кораблем, на котором они должны были отправиться, стояло, для обуздания их, вооруженное судно, обязанное во время перевозки сопровождать их в Финляндию 121).

К 1 июня вся русская армия гр. Лаеси была в сборе. Ее решили двинуть по дороге, ближайшей к Финскому заливу, чтобы не терять связи с нашими галерами, доставлявшими большую часть продовольствия.— Армия находилась в хорошем состояния, чем воспользовались, чтобы, как бы случайно, показать ее шведскому офицеру, ехавшему в Москву (в начале июня) с предложением мира: войска продефилировали перед ним по мосту, при выходе из одного лагеря. Армия двигалась к Фридрихсгаму. 2 о-ги тысячный корпус Ласси шел по берегу, «не видя в глаза ни одного неприятеля» (ген.-м. Завалишин), а заливом следовала шхерная флотилия с 10 тысячным дессантом. 13 июня армия подошла в Секкиярви; здесь начиналась неприятельская террито-рия. Деревни были выжжены зимой отрядами наших гусар и казаков, дабы лишить шведския войска средств пропитания и убежища. Жители со своим скарбом удалились внутрь страны. По словам Тибурциуса, казаки во время своих набегов проявляли большую жестокость; они отрезали у своих жертв носы и уши, жгли солому на их груди, не щадили ни женщин, ни детей 122).

24-го июня шведы без боя покинули чрезвычайно выгодную для них позицию при Мендолакском (Mendolaks) дефиле. Правая сторона окопов упиралась в море, а левая — в большое oзepo. Поперек Мендолакской долины протекала речка; мост шведы сломали и устроили большую засеку. Ласси решился напасть на окопы, и отряд Левашова предпринял боковое движение к засеке, но на позиции уже никого не оказалось.

Мендолакс нужно было брать с фронта, а между тем узкий подход к нему допускал прохождение в ряд не более 20 человек. Фребфрг, вместо проявления стойкости воина., принялся строить гадательныя предположения о том, ото быть может русские от пленных узнали о величине его отряда и решили обойти просеку, а почему отстаивание позиции ни к чему не послужит, и на этом шатком основании полковник приказал отступить, не произведя ни одного мушкетнаго выстрела.

Трусливый и бездарный полковник Фрёберг покинул позицию, вопреки всем приказаниям, хотя имел в своем распоряжении 2.000 человек. Русския войска расположились лагерем в неприятельском ретраншаменте. Чем более наш фельдмаршал разсматривал положение и укрепление этого поста, тем более удивлялся, что шведы покинули его без боя. Об этой позиции можно судить по следующему разсказу Манштейна. Он говорит, «что из любопытства послали несколько гренадер, дабы они вошли с фронта на ретраншемент; они употребили более часа времени на то, чтобы взобраться на верх бруствера. Легко себе представить, что СЛУЧИЛОСЬ бы, еслиб их встретили сильным пушечным и ружейным огнем». Боковыя скалы, речка на дне оврага перед позицией, болото, покрытое лесом и заполнявшее овраг, срубленныя деревья, образовавшия непроходимый валежник—все это вывело бы из строя огромное число людей.

«Где-же, наконец, защищаться — восклицали здравомыслящие шведы, — если уж Мендолакс оставлен»? Но шведы сдали позицию без боя... Такое малодушие неприятеля чрезвычайно ободрило русския войска, которыя теперь только и просили, чтобы их скорее свели со шведами: Граф Ласси в реляции своей (от 25 июня) доносил Императрице, между прочим, что место было укреплено, «засекою с постановлением пушек». В «консилии» видели, что «быть с неприятелем не малому делу». Решили, «призвав Бога в помощь, оную атаковать». Генерал Левашев получил приказание идти со стороны, а Ласси хотел следовать большою дорогою. Партия донесла, что «неприятель в засеке не имеется», что он «знатно оной ночью ретировался в город». «Если-б неприятель заподлннно оную оборонять вознамерился, хотя с тремя тысячи человек немалому быть у нас сражению и в людях не без убытка» 123).

Шведы ошибочно считали нашу армию в 50—60 тысяч человек. «Сей порок немалый для генерала,—писал А. И. Бибиков,—когда он и силы стоящаго против него неприятеля не . знает, особливо в собственной своей земле, где каждый крестьянин служит ему шпионом». Фельдмаршал Ласси никогда не располагал и 30 тысячами человек.

Неровная местность от Выборга до Фридрихсгама благоприятствовала шведам, здесь пролегала только одна дорога, по которой русская армия принуждена была следовать, и с которой нельзя было своротить ни направо, ни налево; на пространстве пяти, а редко десяти, верст протекала река, через которую надлежало строить мосты; здесь не помогла бы никакая воинская хитрость, здесь сама земля представляла крепость, имеющую почти безчисленныя наружныя укрепления, кои одно за другим надлежало брать приступом, и где корпус в 10.000 человек, действующий оборонительно, и «коего главный командир, зная военныя шиканства», в состоянии был, если не совсем истребить армию, простирающуюся от 30 до 40 тысяч человек, то по крайней мере привести ее в совершенное бездействие 124).

Дорога от Выборга до Фридрихсгама «такого состояния, что если бы неприятель при всех гористых местах и переправах через малыя речки, восхотел наблюдать свою должность, то бы по крайней мере прежде шести недель невозможно бы было и дойти до Фридрихсгама, да и то может быть с потерянием половины армии. Один проход сквозь засеку у Мендолажса, которая занята была 2.000 человек, стоил бы армии по меньшей мере тысяч 6 лучших людей». «Но шведы сами облегчили сии трудности».

Так разсуждали русские участники похода. В полном согласии с их воззрениями находится мнение шведа, командовавшаго ротой, графа Хорда. Финляндия — писал он — не может много вмещать войска на одном месте; но положение местности имеет то преимущество, что не особенно много людей требуется тут для его защиты; стоит только захотеть; и, если не покидать, как это делали мы, все позиции одну за другой, за недостатком опытности, искусства или доброй воли, то здесь нечего опасаться быть обойденным 125).

Некоторые изследователи этой войны (как например, ген.-м. Завалишин) склонны приишсать действия шведов тому паническому ужасу, который охватил их после Вильманстрандскаго сражения.

16 июня Левенгаупт созвал на военный совет всех начальников. Только Буддеброк, Буске (Bouspuet) и полковник Вреде держались того мнения, что необходимо отстаивать Фрид- рихсгам с его артиллерией и магазинами, в противном случае в руках русских он сделается опасным пунктом. Большинство, напротив, заявило, что эта крепость не имеет никакого значения, и что не следует подвергать армию опасности из-за каких-нибудь нескольких орудий. Многие имели в виду выиграть время; они все еще наивно продолжали верить в воз-можность изменения положения Швеции путем переговоров. Тот же расчет, который в марте заставил начальников послать полковника Лагеркранца в Москву, побуждал их теперь возлагать надежды на предстоящий риксдаг и на избрание им наследника престола.

Генерал-маиор барон Дидрон предлагал отступление, вследствие несогласия, наблюдавшагося в армии. «Финны недовольны— говорил он;—нельзя рисковать действием, в котором они могут сложить оружие и бросить нас на произвол судьбы; мы должны будем тогда сдаться в плен, а это явится уже позором для всех нас» 126).

Левенгаупт был прав, заявив в своем особом мнении - на военном совете (16 июня 1742):

«Если Фридрихсгам будет оставлен, мы лишимся всякой возможности воспользоваться благоприятными обстоятельствами, для заключения почетнаго и выгоднаго мира».

И тем не менее Левенгаупт покинул крепость... Левенгаупт был человек неудачи. Всех он подозревал, и ему казалось, что все предадут его, если он начнет действовать ).

26-го Июня русская армия приблизилась к Фридрихсгаму. Для осады его потребовалась крупная артиллерия, и так как ее при армии нф было, то сейчас же было отряжено несколько галер в Выборг за 6—18 фунт, орудиями и двумя мортирами

Участник этого похода и очевидец всего происходившаго около Фркдрихсгама, Ал. Ил. Бибиков, разсказывает следующее: «Генералу графу Левфндалю приказано было распорядить осаду; спросил он плана крепости, думая, что о доставлении онаго, особливо такой Оливкой пограничной крепости, какова сия, и по причине бывшаго уже с 1737 г. сомнения о искренности сего соседа, приложено было старание; однако в ответ получил, что нет ни плана крепости, ни ея ситуации; и так поехал он сам осматривать крепость, сколько возможно было, и нашел, что только горы и голые камни ее окружают, что в земле трашпеев делать нельзя. Того ради приказал он всей кавалерии, сколько оной при армии было, ехать в лес для делания фашин и привезти оныя ввечеру в 8 часу на назначенное к тому место. Первый привоз состоял в 10.000 фашин, которыми хотел он в следующую ночь открыть аппропш, но вскоре оказалось, что нужды в том нет, ибо неприятель при захождении солнца сам зажег город и арсенал, при чем несколько сот начиненных бомб и несколько тысяч гранат преужасный треск произвели. Фельдмаршал подумал, что шведы для лучшей обороны зажгли предместья, и что они, может быть, для начинки некотораго числа бомб и гранат имели в одном предместий небольшую лабораторию, не успев всего перевезти в крепость, может быть по излишеству в том, сами оные зажгли. Будучи я при генерале, коему поручено было управление атаки, должность моя требовала тотчас наведаться, что оный огонь значит; для того поскакал я к крепости, от которой стояли мы еще в 3 верстах. Я нашел, что все конные форпосты, которые еще за час пред тем стояли между крепостью и нашею армией, уже сведены; поехал я далее к крепости и приблизился к самым воротам, которыя были заперты, а перед ними закинута рогатка, токмо без часового; потом проехал я около 100 сажен по гласису, но не видел на валу ни единаго часового, ниже, что бы кто меня окликнул; тогда узнав прямо, что домы в крепости горят, и что шведы оную оставили, поскакал я назад для донесения о том моему генералу. Я застал моего генерала, стоящаго с фельдмаршалом пред лагерем на камне, откуда смотрели они на пожар. Я донес ему и фельдмаршалу, что видел и о чем доподлинно знал; но фельдмаршал разсмеялся и почел сие за невозможное, так что и моему генералу, который всегда привык слышать от меня верные рапорты, несколько досадно было».... Крепость оказалась покинутой, оставалось только занять ее и преследовать уходившаго неприятеля 128).

«Таким образом,—заканчивает свой разсказ очевидец,— овладели мы Фридрнхсгамскою крепостью, не потеряв ни единаго человека. Фельдмаршал, отправя 29 числа июня благодарственный молебен, не умедлил неприятельскую робость употребить в свою пользу и пошел с армиею 30 числа вслед за неприятелем».

Итак, шведские пороховые погреба взлетели на воздух, провиант их уничтожило пламя. Загорелась и шведская кирка. Три-четверти домов города, арсенал, лаборатория, ратуша и склады обращены были в пепел. В городе русские нашли 1.000 пуд. пороха, 130 орудий разнаго калибра, из коих некоторыя были заряжены «до самаго жерла». В число полков гарнизона входили Абоский, Эстерботнийский, Саволакский, Кюмень- городский, Нюландский и Тавастгусский. Из них—Эстерботнийский полк, уходя, забыл свое знамя. Машптейн говорить, что «фридрихсгамския укрепления многаго не стоили». Эго правда, но важно то/что город имел сообщение с морем, откуда подвозились припасы п подкрепления. Пользуясь этим, Левенгаупт устроил в Фридрихсгаме главные склады и магазины для армии. По количеству найденных остатков разных припасов и мешков видно, что город был хорошо снабжен 129). Допрос шведского фузелера (Эрика Дальстрема) подтвердил, что летом Фридрихс- гам получил из Швеции много провианта и рекрут, для укомплектования полков, коих у Левенгаупта было десять финских и четырнадцать шведских 130).

Левенгаупт росполагал достаточным войском (около 14 тыс.), чтобы «наилучшим образом вести войну оборонительную». Но шведы были недовольны своими командирами, роптали, потеряли доверие к ним, а «большая часть финских полков, которые обыкновенно считаются у них лучшими солдатами, разбрелись по своим домам, видя, что не дают им защищать свою землю» 131).

К действиям на море русские начали готовиться с февраля, причем сделано было несколько хороших распоряжений. Камергеру и чрезвычайному посланнику в Копенгагене, Корфу (20 февраля 1742 г.), предписано было «недреманно и рачительно смотреть» за всем происходившим в шведском флоте, «и по прошлогоднему примеру одно или два судна под рукою сыскать и оныя как для таких разведываний употребить», и в готовности держать для содействия эскадре Бредаля, шедшей из города Архангельска 132). Рескрипт, данный на имя т. с. и полномочнаго посла графа Александра Гавриловича Головина (в февр. 1742 г.), показывает, что штурманов по кондициям приглашали из Голландии 133). Тайный советник и полномочный министр кн. Иван Щербатов сообщил из Лондона, что к нему являлись охотники к каперству под русским флагом против шведских кораблей. Вопрос этот разсматривался в Адмиралтейской Коллегии, но результата его не знаем 134).

Отсутствие лоцманов являлось одним из серьезных препятствий для плавания в шхерах наших судов. Рескрипт Ея Императорскаго Величества, данный 1 июля 1742 г. на имя адмирала, повелевал озаботиться отысканием «на морских островах» таких лоцманов, которые были-бы в состоянии проводить в шхеры прамы, бомбардирския и провиантския суда и галеры, так как в прошедшую шведскую войну прамы и бомбардирския суда находились при галерах и тогда лоцманов доставали». Из того-же рескрипта видно, что, при указе за «отвор- четою» печатью, острова Сискар и Левансари были отданы в аренду некоему Пильману (Дилману), с тем, чтобы на него секретно возложена была обязанность самому и через «маими- стов» проведывать «о силе и движении неприятельскаго флота» 135). Шведы, уходя из Финляндии, старались увезти с собой лоцманов иные—скрылись, третьи—вымерли. На своих постах остались весьма немногие. Русским приходилось вновь собирать их, обещая за честную службу, кроме прежняго жалованья, хлеб и особую плату. Над лоцманами был учрежден особый начальник. Периодически лоцманския станции проверялись нашими офецерами.

Нашим флотом командовал вице-адмирал Захарий Данилович Мишуков—любимец Петра Великаго, участник многих его сражений со шведами, и, между прочим,—гангутскаго боя и взятия Выборга. — 3. Д. Мишуков родился в 1684 г. О его родителях и месте рождения сведений не имеется. Неизвестно также, где он обучался мореплаванию. Надо полагать, что Мишуков заслужил особое внимание Государя, так как он, находясь в Выборге, имел намерение выдать за него дочь бургомистра. В письме Царя из Гиги от 30 июня 1712 г. к Выборгскому коменданту, Григорию Петровичу Чернышеву, значится: «Господин Бригадир. Я чаю, что вы помните, что Я, будучи в Выборге, говорил, чтобы отдать бургомистрову дочь за Захария Мишукова, для чего он к вам поехал; и в том, ежели он похочст, прилоясить труд, о чем и прошу». Почему не состоялся этот брак, неизвестно. В 1719 г. Мишуков женился на племяннице кн. Меншикова—вдове Леонтьевой. Этими семейными узами многое, вероятно, обясняется в последующей крайне небрежной службе Мишукова.

Известно еще, что в 1717 г. Мишуков находился в плену у шведов, но выпущен на обмен. Из писем Берхгольца узнаем, что Царь часто посещал капитана Мишукова и праздновал у него иногда на именинах.

В 1724 г. капитану Мишукову и лейтенанту Огерсону повелено было Государем описать весь Финский залив, что и было исполнено. Из одного предписания императрицы Екатерины I видно, что Мишуков при ней был в фаворе и на виду. Периодически ему покровительствовали гр. Ф. М. Апраксин и вице-президент Сиверс, гр. Остерман, барон Черкасский и Головин. Своеволие и непослушание, видимо, были присущими Мишукову, ибо в 1782 г. он без разрешения удалился в свои деревни, почему особым указом вынуждены были вычесть 15 месяцев из его службы и удержать с него соответствующее жалованье. В 1733 г. его делают советником адми- ралтейств-коллегии в чине контр-адмирала и поручают ему управление разными заводами, а в их числе и Сестрорецкими 136).

И этому адмиралу, с указанным прошлым, но «яко верному и искусному флагману», в 1742 г. вручено было начальствование над нашим флотом, выставленным против шведов.

26 мая галеры с войсками, под камандою генерала Левашева, вышли из Кронштадта и «хотя с противным ветром, но с малою погодою в надлежащий путь пошли». Корабель- ныя-же наши «эшквадры» снаряжались к походу с большим трудом. Прежде всего поражает на них большое количество больных «морскихслужителей», почему «по необходимой нужде» «эшквадру» комплектовали, вместо матросов, людьми из Дербентскаго и Дагестанскаго армейских полков 137). В госпиталях по первое июня имелися налицо 3315 чел., и к ним каждый день прибывалось по 60 и по 80 человек, а «по выходе из тех (госпиталей) имеется самое малое число, и те так слабы являются, что оных скоро в работу определить невозможно». После отправления двух корабельных эскадр в море, к 13 июня Кронштадте осталось на якоре еще 7 линейных кораблей, совсем вооруженных, по не укомплектованных матросами «за множеством больных», отчего «никакого успеху и надежности неть», а «паче крайняя нужда» в людях. «С наличными-же служителями не токмо в море отправить нельзя, но и стоя на рейде с нуждою якоря поднять и прочия корабельныя работы исправить могут» 138).

Наконец из Кронштадта вышло 23 вымпела; гребная флотилия состояла из 43 галер. К ним должна была присоединиться беломорская или архангельская эскадра вице-адмирала Бределя (в ии вымпелов). Но ни одно судно этой эскадры не дошло до балтийских портов: все они оказались поврежденными штормом 139).

«И тако ныне флот Вашего И. Величества под главною командою адмирала Мишукова, действительно в море против неприятеля стоять будет: .... и не токмо себя оборонять, но с помощью Вышняго и счастием В. И. Величество над неприятелем сильный поиск надежно учинить можно» 140).

Мишуков, по соглашению с флагманами, занялся «экзер- цициею пушками, ружьем и хождением под парусами между островами Левенсара и Нерва», где неприятель видеть не мог, «понеже служители морские не весьма искусны в должностях своих». Затем флагманами было решено «иттить далее к весту между островом Гогланда и Соммерса по фарватеру. . . в острову Аспо для осмотру неприятельскаго флоту» 141).

Мищуков воль всю кампанию 1742 г. до неузнаваемости вило (ему было 58 лет), отговариваясь разными причинами: болезнями, ветрами, узкими фарватерами. Видимо, что он пережил свою известность и утратил всякую энергию. Помощи армии он никакой не оказал.

Гр. Н. Ф. Головин всеми зависевшими от него мерами старался побудить адмирала Мишукова к деятельности, но безуспешно. «А понеже вашему превосходительству, — писал граф уже 13 июня, — многие от меня наикрепчайшие предложения и ордеры были с довольным наставлением, дабы ко исполнению Высочайшаго Бя Ими. Величества намерения в поиске над неприятелем всекрайнюю свою ревность оказали».... Адмиралу сообщили, что «оной неприятель с несказанною торопостью бегством удаляется, раззоряя огнем не токмо деревни и знатные домы, но и самыя крепости.... Фельдмаршал Ласси предписал Мишукову напасть на шведский флот и прикрыть нашу гребную флотилию. Адмирал созвал консилиум и, согласно его определению, ответил, что при первой возможности будет следовать к Асп-э для осмотра неприятельскаго флота; «что-же касается до прикрытия галер, то этого выполнить никак не можно, ибо фарватеры неизвестны».

4 июля «с генеральнаго консилиума» Мишуков рапортовал президенту адмиралтейств коллегии ир. Головину о своем «намерении, чтобы от нынешняго места, где со флотом лежит, проближиться к неприятельскому флоту и, по усмотревйи сил, учинить над оным поиск, в котором предприятии, что учинится» — о том доносить. 11 Июля Головин послал Мишукову новый ордер: дабы он «на движение неприятельскаго флота недреманным оком надзирал, и по усмотрению добраго случая и силе его старался бы всевозможный над оным поиск учинить, как по ордеру ему о том от г-на генерала фельдмаршала (Лессия) повелено, без упущения» 142).

Но со дня выхода в море, Мишуков в рапортах доносил лишь о провизии и о числе больных, почему гр. Н. Ф. Головин выразил, наконец, надежду получить от его превосходительства известие о прямых действиях, состоящаго под его командою флота. Напрасно граф указывал на «робкие неприятеля поступки», на «вящую славу флота Российскаго», на неисполнение намерения генеральнаго консилиума и т. п. Ничто не помогало; в разсчеты адмирала Мишукова, очевидно, не входили истинные «поиски». Напрасно также наш полно- мочный министр в Копенгагене, Корф, сомпевался в возможности шведского флота причинить какой-либо вред русским, «понеже шведы по сие число довольно оказали, что они пустыми химерами себя забавлять обыкли», флот свой укомплектовали «мужиками» и находятся в весьма невыгодном положении, вследствие недостатка в провизии и свирепствующих болезней. Инструкция, данная Мишукову, робко повелевала: «Ежели неприятельский флот будеп» состоять в такой силе, что против здешняго флота третьего частью меньше, то над оным, с помощию Божиею, всякие поиски чинить по морскому обыкновению»... Адмирал не вышел из границ этой осторожной инструкции. Другое положение инструкции предписывало адмиралу «поступать по согласию и совету с командующими флагманами». Правда, далее прибавлялось, «дабы хотя чего в инструкции не изображено, во всем поступать по тогдашним обстоятельствам, всеприлежно наблюдая к стороне лучших Ея И. В. авантажей и государственной пользы». Но все это, видимо, нашего адмирала не озабочивало 143).

Какой-то выходец из Германии, Гейлигер, предлагал для истребления неприятельскаго флота свою «зажигательную инвенцию», которая по проверке оказалась полной негодностью 144).

Не лучше действовал шведский флот.

Русские по крайней мере хорошо воспользовались открытием навигации (1742) и в обильном количестве снабдили припасами в Выборге как жителей, так и армию. Кроме того, русския галеры завладели Выборгским заливом. Тщетно Левенгаупт настаивал, в течение зимы, на том, чтобы при открытия навигации иметь флот под рукою. Шведское правительство в начале года отдало приказание, чтобы в Карлскроне снаряжено было 20 судов; в марте месяце оно посылало туда 9 напоминаний. В апреле все галеры были готовы, и, когда получилось известие, что море у финских берегов вскрылось, они в три приема—4, 11 и 16 мая — могли выйти из Стокгольма. Кроме значительнаго экипажа из матросов, галеры доставили в Финляндию 3.700 чел. солдат. Галерам надлежало присоединиться к эскадрам, которыя, под начальством Фалькенгрена, находились уже у Мустасари.

Обширная власть главнокомандующаго над флотом была к этой компании значительно урезана. Каждое его приказание имели право обсудить; адмирал и флагманы, Правительство, видимо, надеялось, что Левенгаупт при таком условии не станет настаивать на каком либо движении, которое они признаиют опасным. Те же требования, которыя он выставлял помимо их совета и согласия, надлежало излагать письменно. Левенгаупт никогда не мог решиться на столь ответственный и определенный шаг. 5 июня 1742 г. Левенгаупт призвал к себе в Кюменьгород начальников эскадры Фалькенгрена и Шёшерна. На свой запрос о том, не можфт-ли флот из Асп-э передвинуться к Бьерк-э, и там соединиться с шведскими галерами, с целью запереть русскую галерную эскадру в Выборгском заливе, Левенгаупт покорно удовольствовался ответом ИІёшерна, что море там слишком открыто для галер, и что внутри Реддала (Roddall) оне не могут бросить якоря, потому что там стоят русския галеры. Флот остался на прежнем месте у печальной памяти станции прошлаго года, где, как и раньше, экипаж вынес губительную эпидемию. Те военные советы,—в известную зависимость от которых поставлен был Левенгаупт и в своих сухопутных действиях — не походили на обычные советы, когда главнокомандующий добровольно вступал в обсуждение дела со своими подчиненными, для выяснения положения и для закрепления взаимнаго доверия. Эти обязательные военные советы приобрели некоторую власть. Во всяком случае наступительные планы Девенгаупта ставились в зависимость от одобрения совета. Из слов Маркса Вюртембергскаго приходится заключить, что Левенгаупт все еще помышлял о наступательной войне. Между тем всякое наступление начальники отдельных частей признавали безумием, почему государственный совет поспешил обязать Девенгаупта перед каждым походом выслушивать начальников. Конечно, мнение большинства не являлось непременно обязательным, и энергичный главнокомандующий, выслушав офицеров, всегда мог-бы поступить по своему усмотрению, но Левенгаупт был не из их числа. Поэтому военныя действия велись с преступной нерешимостью и колебаниями, в зависимости от разнообразных по составу военных советов и от многочисленных их мнений и желаний.

О службе в шведском флоте много говорить не приходится. Она достаточно характеризуется следующими фактами.— Голландское судно, шедшее в Петербург, было взято (в октябре) призом, и поставлено среди шведского флота, со стражей из 6 человек при одном унтер-офицере. Ночью шкипер суда запер стражу в трюм, поднял якорь и паруса и ушел в Данциг, где, находясь уже на полной свободе, спустил шведов на берег.

В то время, когда лагерь расположен был (16 июня 1742 г.) в Кюменьгороде, Левенгаупт написал четыре письма к адмиралу Cronhawn’y, который с 6 кораблями стоял около Гельсингфорса, с приказанием явиться к нему, в Кюмень город, но Cronhawn не изволил исполнить требования главно-командующаго :145).

Русския суда стояли между островами Соммарэ и Лавансари; с приближением шведских судов они уходили в более тесныя воды, и шведы никогда не дерзали проникнуть туда без лоцманов. Нечто подобное происходило и с русскими. Они приближались иногда к форпостам шведского галернаго флота у Курсамо,- но при первых же выстрелах уходили обратно. В июле, во время общаго отступления шведской армии, Шёшерна заявил о своем намерении передвинуть весь флот к Ганге.—На полученное от адмирала приказание, начальники эскадр ответили: так как берега теперь находятся в руках неприятеля, то они при первом попутном ветре должны отступить. Военный совет, которому были сообщены эти ответы, не усмотрел в них ничего неожиданнаго. Оправдание находили в тех болезнях, которыя косили экипаж: нужно было отступить, пока имелось достаточно людей для быстраго поднятия якорей ).

Между тем, Шёшерна узнал, что 15 судов русской эскадры сейчас же заняли прежнюю шведскую стоянку у острова Асп-э и, повидимому, намеревалась идти к Ревелю. Шведы стали бояться, что русский флот оттуда захватит Гель- сингфорскую гавань, вместе с магазинами, и таким образом очутится между шведским военным флотом, находившимся у Ганге, и их галерами, стоявшими у Пелинге. При таком условии шведы имели бы перед собой значительный флот России, а в тылу—идущую вдоль берега гелерную эскадру. Опасаясь подобнаго маневра, большинство государственнаго совета 10 июля одобрило спешную отправку как армии, так и галер к Гельсингфорсу.

Фактически галерная эскадра оказалась плохо защищенной в Гельсингфорсе, почему Левенгаупт, несколько дней спустя, предложил Шёшерне прислать большой флот для ея защиты, но получил ответ, что по случаю множества больных не в состоянии тронуться с места.

С уходом флота из Асп-э правый фланг шведской армии, стоявшей у Абборфорса, оказался таким образом открытым 146).

«Скоропостижное» отступление шведской армии привело русских в недоумение; последние стали строить предположения о том, что шведы имели какое-либо «злое намерение». Носились слухи, что генерал Левенгаупт собирался в Гельсингфорсе всю свою армию «амбаркировать» на корабли и галеры. Для чего? По уверению одних для того, чтобы переправиться в Швецию, по догадкам других—чтобы произвести высадку в Ингерманландии, Эстляндии и Лифляндии, «для у чтения оимездия» потерятаго. Всех поражало оставление без боя столь крепких позиций, на которых с половтою шведских сил на долго можно было остановить всю русскую армию. Очевидно,—думали русские,— это делается с какой-либо затаенной мыслию 147). Когда при нашем дворе родилось опасение, что Левенгаупт на судах переправит свою армию на южный берег Финскаго залива, надежду спасения столицы стали возлагать на флот. Мшпуков, верный своей тактике, созвал опять совет, который неспеша постановил, что «ежели неприятельский флот будет под силу, тогда, учим генеральный консилиум, над оным всякие поиски чинить». Но «пока советовались и потом служили вероятно попутственный молебен, ветер зашел и сделался противный»,—пишет напгь морской историк Ал. Соколов. Силы русских на море оказались равными шведским, но помм слова тструкции,—предписывавшей бой только тогда, когда неприятель будет третьего частью меньше,—Мшпуков уклонился от сражения. Не искали его и шведы.

Вскоре Мишуков вновь созывает консилиум флагманов и капитанов, который решил: так как

«по ордеру генерал-фельдмаршала велено о движении неприятельскаго флота иметь крепкое смотрение недреманным оком,— а понеже но то время, подлинно и аккуратно о числе и величестве шведского флота известия еще не имеется, — то наперед послать три корабля и велеть им осмотреть неприятельский флот, как возможно аккуратнее».

Флот проследовал вперед несколько по направлению к Гельсингфорсу. На одном корабле ломается бизань-мачта. Корабли стали на якорь, и Мишуков доносит: «а как получим благополучный ветер и погоду, то для осмотра неприятельскаго флота к Гангуту пойдем, ежели усмотри будет под силу, то поиски чинить будем».

Ласси и президент коллегии гр. Н. Ф. Головин безпрестанно указывали Мишукову на необходимость действовать наступательно против шведского флота, обезсиленнаго болезнями и неповиновением команд, но ничто не помогало. Головин, недовольный бездействием Мишукова, сделал наконец предложение сенату, не угодно-ли будет поручить ему, Головину, команду? Сенат ограничился посылкой Мишукову «нарочнаго из генералитета», чтоб разузнать о всех обстоятельствах новаго ордера 148).

Начальник шведского флота вице-адмирал Шёшерна и флагманы, по отсутствию энергии, оказались достойными противниками Мишукова. Оба флота проявили преступное бездействие, тем не менее обе стороны брали, хотя и совершенно случайные, призы, причем русским достался 24 пушечный фрегат «Ульриксдаяь», а шведы увели в плен флейту «Соммерс».

В Фридрихсгаме русским войскам досталась обширная неотправленная почта. Разобрав ее, они получили много полезных для себя сведений.

«В скверное и жалкое время живем мы,—писал маиор Лагеркранць, — у нас плохие бездарные генералы; глупыя головы, они теснят всех порядочных и храбрых людей, производят мальчиков в офицеры, не думают о защите страны, но при приближении неприятеля всегда отступают, бегут и верно побегут до самаго Гельсингфорса, а оттуда на судах уйдут в Швецию».

В другом частном письме из Фридрихсгама от 28 июня читаем:

«Я, братец, о такой плохой войне никогда не слыхал, не видал и не читывал, и желал бы лучше умереть, нежели в таком постыдном состоянии себя видеть».

В третьем!» письме говорилось: «Финляндия ныне уже потеряна.... Прежняя шведская слава весьма исчезла»...

Во многих письмах давались советы скорее выехать в Або или Стокгольм.

Особенно своеобразным является заявление Матиаса Литина из Фридрихсгама к его жене (от 27 июня 1742 г.): —

«и тако чаятельно будет один Государь в обоих государствах, Российском и Шведском; однакож о сем не отзывайтесь ни к кому»
. Надо полагать, что подобныя известия значительно ободрили наших начальников.

Русския войска продолжали наступление. Шведы остановились у Кюменьгорода. Здесь Левенгаупту представился редкий случай исправить все свои прежния ошибки. Но пиведы, опасаясь, что русские, перейдя реку Кюмень у Аньяла, в состоянии будут отрезать им пути отсупления, решили покинуть и эту крепкую позицию. Меньшинство среди них, а в том числе и ген. Будден- брок, предлагали дать сражение, в виду ропота, начавшагося среди финских полков, видевших, что их родина бросается на произвол судьбы.

На военном совете восторжествовало мнение трусливого полковника В. фон-Палена: «Вступая в бой с русскими, сказал он, мы не можем надеяться на победу. Драться с ними дело рискованное. Лучше и полезнее для безопасности Швеции сохранить армию и флот».

В это время недовольство среди финских солдат проявилось очень ярко; они едва отдавали себе отчет в своих поступках, «бросали оружие, особенно те, которые принадлежали к карельскому полку, и исчезала» 149). Среди карельских драгун насчитывалось лишь 73 челов., и чем ближе к своему дому прибывали остальные полки, тем больше среди них оказывалось дезертиров. С каждым отступлением увеличивались потери, с каждым шагом назад росло неудовольствие солдат и их презрение к начальству. Обнаруженное уже в марте неуважение офицеров с каждым днем становилось беззастенчивее.

Фельдмаршал Ласси приказал 20 плотникам ночью на берегу реки Кюмени рубить лес, желая тем показать, что намерен строить мост для переправы... Эта военная хитрость оказалась излишней: Левенгаупт отступил 150).

Русские были уже за рекою Кгомень, когда из Москвы прибыл курьер и доставил Ласси Высочайшее указание (в июле 1742 г.) о том, как действовать, если шведы укрепятся здесь. Не лучше ли, — говорилось в Высочайшем рескрипте,— не перебираясь через реку, у устья «сделать крепость» для пресечения коммуникации с морем. Этой мерой имелось в виду причинить более страха неприятелю и тем скорее склонить его к миру, а также избавить наши войска от трудностей дальнейшаго похода. Очевидно, что двор в Москве не знал действительнаго положения дел на театре войны, иначе не последовало бы подобнаго указания. Граф Ласси созвал военный совет. Мнения разделились: одни находили необходимым исполнить Высочайший указ, другие настаивали на продолжение преследования неприятеля. Обстоятельства ясно показывали, что необходимо воспользоваться благоприятными условиями и следовать к Гельсингфорсу. Так и поступил Ласси 151).

Из этого видно, что тактика обоих главнокомандующих была совершенно различна: Левенгаупта не могли остановить в его отступлениях; Ласси, напротив, вопреки указу из Москвы остановиться, продолжал наступление. Общия-же условия между тем были таковы, что, остановись хоть раз Левенгаупт, с твердой решимостью дать отпор, положение дел в Финляндии могло сильно измениться в пользу шведов.

Придворно-военный советь,—в состав котораго входили кн. Долгорукий, кн. Ив. Трубецкой, кн. Черкасской, гр. Салтыков, гр. Чернышев, ген. Ушаков, гр. Алексей Бестужев- Рюмин,—иногда вмешивался в ход дела на театре войны. 18 мая 1742 г. он предложил, например:
1) Ласси усилить преследование, узнав, что финляндские полки не желают действовать против наших войск, а намерены из Гельсингфорса разбежаться по домам;
2) доставать нужный провиант из Выборга и Фридрихсгама водою; 3) постараться очистить путь от шведского флота и т. и. Но совет, сознавая всю невозможность давать точныя указания фельдмаршалу, в своих заключительных строках предоставлял обыкновенно Ласси действовать. по его собственному усмотрению.

Характерной особенностью ведения этой войны явилась излишняя осторожность шведов. У них постоянно шла речь о сохранении армии и флотов, почему они поочередно отступали. Но не было принято во внимание, что ничто так деморализующе не влияет на дисциплину, как подобныя опрометчивыя отступления. В военном совете царило постоянное колебание и дряблость, граничившия с трусостью.

Положение шведов при Борго было относительно недурное. Правда, жители города, узнав от приближавшагося обоза об отступлении армии от Кюмфни, в страхе сначала беясали. Но горный хребет, снабженный брустверами, мог служить прекрасной защитой армии, тем более, что находившияся впереди болота были недоступны русской кавалерии. Когда на следующий день показались гусары, они с уроном были отбиты на аванпостах.

Левенгаулт отступал и отступал. Его не удержал даже строгий ответ, полученный при Борго от правительства, на рапорт из Лилла-Абборфорс от 8 июля, в котором он сообщал, что пока все уходил от русских, считая не-обходимым следовать мнению большинства созванных им военных советов; впредь же он просит положительной инструкции. Король сожалел о непонятных отступлениях; особенно его удивляло, что генерал только теперь впервые просит инструкцию, тогда как сам должен был предложить какия- либо средства выхода из затруднений, и это тем более, что до сих пор не давал отчета правительству ни о силе и положении армии, ни об ея потерях и нуждах. Армия не для того только была послана в Финляндию,—писал король,—чтоб быть сохраненной там; такая цель лучше достигалась оставлением ея дома, и если она неспособна была завоевывать ранее потеряннаго, то, по крайней мере, обязана была защитить Финляндию, составляющую треть Шведского королевства, утрата которой сделала бы русских хозяевами Ботническаго залива, а защиту Швеции— совершенно тщетной. Сколько бы армия ни отступала, она принуждена, наконец, дать сражение, а это лучше сделать до ея уменьшения и ослабления. Генерал никогда не был связан большинством в военных советах, так как правительство учредило их только для наступательных действий. Отступление зависело единственно от осторожности и ответственности генерала 152).

30 Іюля 1742 г. русская армия заняла Борго.

В маленьком этом городе имелись тогда каменная кирка с колокольнею, ратуша, кордегардия, ветренная хлебная мельница, амбары, сараи и пр. Генералу Ласси здесь явилось 102 человека, да «из земли жителей»—499 ч. Б кирке нашли старинный русский колок, на колюром имелись русская и шведская надписи, из коих первая указывала на принадлежность его ко времени Іоанна Васильевича. Главная русская армия двигалась вдоль берега, а небольшие отряды действовали в различных направлениях, с целью безпокоить неприятеля. Они встречались то с частями регулярных!, шведских войск, то с «дублирунгом», которые, по свидетельству казаков, «ружьем действовать не могли», то с «мужиками, кои с оружием противились». В этих стычках и схватках деревни сясигались, скот уводился, «противящихся немало покололи». Чтобы безпокоить шведов с фланга, на тавастгусскую дорогу послана была бригада Краснощекова. Ему было лет 70-ть, но воинский пыл в нем не остыл 153).

О настроении отступавших русские могли судить по следующему ироническому письму неизвестнаго шведа, написанному из Ворго 12 июля 1742 года. «Я бы почел долгом поспешить обрадовать вас, милостивый государь, известием о наших успехах, если бы не был вполне уверен, что слух о наших славных подвигах не только уже долетел до Швеции, но даже успел распространиться по всему миру. Кто теперь не узнает в нас славных потомков храбрых Свевов и Готов? Подумайте, мы в несколько часов сожгли в виду не-приятеля Фридрихсгам, не потеряв при этом важном подвиге ни единаго человека. Воображаю, как русские были изумлены, когда увидели, что мы смели у них перед носом сжечь несколько тысяч центнеров пороху, прекрасный цейхгауз, наполненный провиантом магазин и т. д. Вам, милостивый государь, не возможно себе представить, какая удивительная была иллюминация, когда в цейхгаузе лопались тысячи бомб и гранат, и множество 24-х фунтовых пушек разрывало между шведскою и русскою армиями. Окончив исправно эту иллюминацию, мы в довольно хорошем порядке прибежали до реки Кюмени, где начались новыя иллюминации селами, пиль-ными и мукомольными мельницами... Нельзя достаточно нахвалиться осторожностью наших генералов, которые умели все это исполнить без малейшаго кровопролития, не смотря на то, что солдаты были взбешены, осыпали проклятиями трусость своих начальников и готовы были плакать с отчаяния, что им не позволяют драться. Если мы будем так продолжать, то я надеюсь скоро увидеться с своими друзьями в Стокгольме, да так скоро, что они даже вряд-ли успеют окончить триумфальныя ворота к нашему прибытию» 154).

10 июля 1742 г. шведския войска расположились около деревни Стаффанобю. «Когда я вечером,—пишет пастор Тибурциус,— читал молитву королевской лейб-гвардии, то заметил что офицеры, стоявшие на коленях у своих барабанов, постоянно оглядывались на гору, находившуюся на другой стороне горы, в разстоянии 200—300 шагов позади меня. Это сильно возбудило мое любопытство, почему я, как только окончил молитву и войско запело псалом, оглянулся и увидел на горе весь русский генералитет, стоявший с обнаженными головами и молившийся вместе с нами; воздух был так тих, что русские могли слышать каждое слово».

«Мы стояли в болотистой яме,—продолжает Тибурциус, — где нас могли уничтожить артиллерией. Деревня Стаффансбю занята была полком Буске, но он не в состоянии был бы удержать этого поста, а остальная армия не могла подать ему помощи, в случае быстраго нападения русских. Шведов легко было отрезать от Абоской дороги, догадайся только русские снять небольшую стражу у моста при Гаммельстаде, и всем неизбежно пришлось бы сдаться на милость победителя. Вскоре генерал-аншеф заметил, что его обманули и утром 10 августа мы стали прокладывать новую дорогу к западу и, благодаря этому, удалось выйти на Гельсингфорсский путь. Счастье благоприятствовало нам: хитрый русский генерал Лфвендаль недостаточно изследовал местность, в чем сам сознался при капитуляции Гельсингфорса».

«Дело в том, что ниже моста берег залива был столь мелок, что рядом могли пройти от двух до трех сот человек, не погружаясь в воду ниже пояса. Если бы генерал Левендаль принял во внимание эту возможность, то мог бы. в течение получаса безпрепятственно овладеть Гельсингфорсом со всеми нашими магазинами и учреждениями» 155).

У Гельсингфмальма шведы вновь обрели одну из прекраснейших позиций, которыми так изобилует Финляндия. Правый их фланг прикрывало море, левый — река Ванда. Перед фронтом находилось обширное болото с узким проходом, по которому могли одновременно следовать не более 8—10 человек. По мнению Манштейна, на этой позиции можно было задержать русскую армию на несколько месяцев. — Гр. Ласси со своим штабом не раз осматривал позицию и пришел к выводу, что нападение на нее невозможно.

Здесь, недалеко от Гельсингфорса, Левенгаупть, казалось, намеревался решить свою судьбу. Письмо правительства освободило его от обязательства выслушивать мнение командиров. Он обратился с трогательной речью к финским полкам, по поводу их значительных побегов. Генерал сказал, что даст им теперь случай сразиться с неприятелем. «Дай Бог, чтобы это случилось», отвечали финны. Они были довольны подобным решением и обещали не сдаваться.

Однако, приняв во внимание ряд других обстоятельств, Левенгаупть отдал приказание отступать.

Между начальниками господствовала заметная рознь, офицеры продолжали уезжать на риксдаг. Солдаты пали духом. Последния отступления вызвали новые побеги. Когда значительная часть Нюландин оставлена была на произвол судьбы, солдаты этой местности каждую ночь уходили большими партиями, не смотря на угрозы генерала. Болезни продолжали свирепствовать. 440 гвардейских рекрутов и 476 выздоровевших солдат составляли все то подкрепление, которое примкнуло к армии у Гельсингемальма.

Но главная причина новаго отступления та, что Левенгаупть пал духом, и такому человеку нигде не найти достаточно сильной позиции и достаточно стойкой армии. В ожидании боя, главнокомандующий начал волноваться и теперь прекрасная позиция шведов в его глазах оказалась «несколько узкой», а река Ванда, имея лишь один мост, могла преградить отступление, в случае неудачи. В болоте генералу представились пески, по которым могли пройти целыя дивизии. Тут же нашелся лес, который мог прикрыть наступление русских. Нет! Отступать, отступать — решил Левенгаупть...


Читать далее

Портрет Августейшей особы - Государыни Императрицы Елизаветы Петровны

Содержание

Предисловие.

I. Политическое положение перед войной 1741—1742 г.г.

Период временщиков и иноземцев. Отношения России к Швеции.
Партии шляп и шапок.
М. Бестужев.
Риксгдаг 1738.г. Финляндские  крепости. Воинственные планы шведов.
Кронстедт—начальник войск в Финляндии.
Убийство Maйopa М. Синклера.— Э. М. Нолькен и Шетарди в Петербурге.
Доводы за и против войны, Будденброк—временный начальник шведской армии. «Комиссия измены».
Воинственный порыв шведов.


II. Начало военных действий.

Объявление войны шведами и задержка его распространения.
Шведские условия мира. Награды членам партии войны. Выступление шведского флота. Неподготовленность шведской
армии к войне. Выборг— сосредоточение русских войск.
Гр. П. П. Ласси.
Русский флот и сухопутные войска. Движение к границе. Сражение при Вильманстранд*. Причины
Шведской неудачи и возвращения русских к Выборгу.
Празднование победы. Ода М. Ломоносова.
Лживыя сведения Ше­тарди. Разорение Карелии.


III. Ноябрьский переворот и бесплодные переговоры.

К. Э. Левенгаупт. Движение шведов к Секкиярви. Шведские
воззвания. Восшествие на престол Елизаветы Петровны.
Характеристика Императрицы и деятeлeй переворота. Обяза­тельство, данное Елизаветой. Речь Амвросия. Переговоры о
перемирии. Шведы домогаются вознаграждения. Инструкция
Нолькену. Возобновлевие военных действий.


IV. Оставление Фридрихсгама и отступление шведов.

Численность русских войск.
Русский План войны 1742 года.
Борьба в Карелии.
Беспорядки в русском лагере.
Фридрихсгам.
Смертность в шведской армии. Переполох среди шведов.
Война и политика. Шведские офицеры ведут пере­говоры с Россией.
Неповиновение далекарлийцев. Мендолакское дефиле.
Военный совет шведов. Русские в Фридртасгаме.
Заботы о русском флоте. З. Д. Мишуков.  Его бездействие. Шведский флот и его отступление. От Кюмень-города к Гельсингфорсу.— Рескрипт короля Левевгаупту.
Борго. Письмо шведа. Позиция у Стафапсбю.


V. Гельсингфорская капитуляция.

Путь отступления шведам отрезан. Дезорганизация среди шведских офицеров. Бездействие русского флота. Переговоры о
капитуляции. Условия сдачи шведской армии.
Финские полки присягают Елизавете Петровне. Возвращеше войск в Стокгольм. Русские в Або, Каяне и Эстерботнии.
Оценка кампании. Ошибки Будденброка и Левенгауита. Суд над ними. Казнь генералов. Поведение финнов, причины русских успехов.

VI. Манифест 1742 г.

Члены партии шапок спекулируют Финляндией. Недовольство финнов шведским правительством и причины его.
Поведение финских полков во время войны 1741—1742 г.г.
Текст манифеста и его печатание на шведском, финском и немецком языках. Недовольство шведского в французского правительства манифестом. Его воздействие на население.
Депутации от разных частей края. Приведение к присяге. Воззрение правительства на манифест. Съезд в Вазе.

VII Русское господство в Финляндии.

Местные власти и чиновничество покинули край. Назначение
Я. Кейта начальником. Его биография. Описание города Або.
И. Б. Кампенгаузен—генерал-губернатор Финляндии. Его биография и характеристика. Русские, временно занимавшие
разные должности, заменяются финляндцами и прибалтийцами.
Гуманность. Присяга и устройство правления в Саволаксе. Назначение всюду лагманов и комиссаров. Наблюдение за подводами. Устройство церковного управления. Восстановление «Императорского» гофгерихта в Аба. Университет.
Поведение шведского войска в Финляндии. Доставка сена.
Постойная и подводная повинность для шведского войска.
Насильственная вербовка. Поведение финских войск.
Приказы по русским войскам графа Ласси. Росказни о русских насилиях. Кейт и Киндерман—блюстители порядка.
Отзывы о поведении русских.
Контрибуция. Всякие сборы с населения производятся по прежним шведским нормам.
Совещания с местными представителями.
Разные облегчения, кои делались населению при взимании оброков. Набор матросов для русского флота.
Постройка галер. Ямская повинность. Пленные и эмигранты. Пенсии чинам финского войска.
Мероприятия русских властей против своеволия. Заговор финлянцев. Избрание наследника шведского престола.
Заботы риксдага о финляндцах.

VIII Война и мир 1843 г.

Мирные переговоры. Представители России и Швеции на Абоском конгрессе. Приготовление к войне. Аланд. Начало кампании. Бой при Корпо. Характеристика адмирала гр. Головина. Пререкания  на конгрессе о территориальных уступках.  Условия  мира. Торжества в  Або и Петербурге по случаю окончания войны


IX. После ВОЙНЫ.

Посылка генер. Кейта с отрядом в Швецию. Русские в Сток­гольме и его окрестностях. Отставка Кейта. Политика ба­рона Корфа, Финляндский генерал-губернатор Барон Розен.
Гр- Н- Панин. Проекты Фреденшерва. Дело Вийкмана.
Укрепление Гельсингфорса. План обороны Финляндии. Эренсверд. Постройка крепости Свеаборга.
Краткой очерк царствования Елизаветы Петровны

Разделы ресурса