В лицах
В исскустве
В событиях

Государыня Императрица и Самодержица Всероссийская
Елизавета Петровна Романова
Годы правления:
25 ноября 1741 года - 25 декабря 1761 года

Геополитика

Финляндский вопрос

ИСТОРИЯ
ФИНЛЯНДИИ

Источник:
М. Бородкин
«История Финляндии. Время Елизаветы Петровны»
Санкт-Петербург, Государственная типография,
Издание 1910 года

III. Ноябрьский переворот и бесплодные переговоры.

В сентябре 1741 г., десять дней после Вильманстрандского поражения, к шведской армии прибыл ее главнокомандующий Граф Карл Эмиль Левенгаупт. Его поздний приезд в Финляндию объясняется участием в делах риксдага, на котором он состоял ландмаршалом. Его почему-то считали искусным полководцем, тогда как известность он прибрел преимуще­ственно как многоречивый риксдагский депутат. Едва ли не главным его делом было расширение прав сословий на счет власти короны, за что в честь его выбили особую медаль. Честолюбие его, видимо, не знало границ. Впоследствии, когда проявилась боевая деятельность Левенгаупта, говорили, что трудно было вы­брать кого-нибудь хуже его. Но вначале рассуждали иначе. Способных генералов шведы тогда не имели, а их гордость не позволяла вручить главное начальство иностранцу. Это, впрочем, воспрещалось и законом. Левенгаупт говорил, что, когда он встанет во главе финской армии, «то не пощадит своей головы». Он, конечно, не предвидел настоящего смысла своего предсказания.

Граф Карл Эмиль Левенгаупт родился в 1691 г. Он был племянником знаменитой Авроры Кенигсмарк—любовницы короля Августа II. Семейные обстоятельства, а быть может и политическое недовольствие, побудили его отца покинуть отече­ство и поступить в саксонскую службу. Карл Эмиль Левен­гаупт, воспитанный за границей, в 1710 г. поступил на швед­скую службу и с 1716 г. сопровождал Карла ХII в чинt лейтенанта его драбантов. После заключений мира он поселился в своих имениях в Сконии. Его храбрость в бою, его открытый честный, бескорыстный характер, его происхождение и родственные связи доставили ему друзей, почитателей и влияние, особливо  в армии. Не одаренный природой какими-либо выдающимися способностями и не получив научного образования государственного человека, он с увлечением отдался политической карьере, которая, после смерти Карла XII, открывалась для человека с его общественным положением. Ему не раз давались дипломатические поручения. Свобода и власть нашли в нем большого приверженца, которого не останавливали крайности. Когда сконское дворянство, недовольное частыми риксдагами, вздумало в 1724 г., быть может, по польскому образцу, созвать какую-то провинциальную сходку (landskapsmote) или сейм и послать генерал-губернатору жалобу, то Левенгаупт, если и не оказался зачинщиком, то был главным участником этих затей, не желая признать в том чего-либо незаконного.

На риксдаге 1727 г. Левенгаупт заявил, что не причисляет короля к тем, которые составляют «правительственный организм» («regeringskroppen»).
Имя Левенгаупта связано с законодательством 1734 г., так как под его председательством состоялось утверждение знаменитого Уложения, применяемого в многих своих частях до сих пор в Финляндии.

Левенгаупт был слишком ограничен, чтобы своим умом обнять государственный дела; он, обыкновенно, пользо­вался мнениями тех, кому доверял, и затем отстаивал их с той горячностью, которая так часто сопровождает заимствованное убеждение. Менее всего качества Левенгаупта соответствовали требованиям, предъявляемым к военачальнику: ни в совете, ни на войне он не был способен быстро судить о людях и схватить сущность создавшегося положения. Он не обладал силой воли, которая в решительную минуту сокрушала препятствия. Но его честолюбие и самонадеянность соблазнили его добиваться места предводителя, а его друзья и почитатели считали его способным занять такое место, обманутые его внеш­ними качествами: хорошо выражался, имел благородную осанку, был знатного происхождения. Ко всему этому присоединялась несомненная честность.

Граф Хорд утверждает, что начальствование aрмией было предоставлено Левенгаунгу в награду за его великое усердие в поддержании предложений Франции.

Полномочия, данные Левенгаупту, были огромны. Он мог назначать офицеров   от  подполковников   до   младших чинов, имел право смягчать приговоры военных судов и единолично распоряжаться операциями армии и флота.

Фельдмаршал не спешил к армии, к месту военных действий, считая более серьезным государственным делом занятие в риксдаге.
Весь военный план графа,—если таковой существовал,— сводился к тому, чтобы следовать с армией по прибрежной дороге к Выборгу, находясь под охраной флота и пользуясь им для своих продовольственных надобностей.

Заведывание крикскоммиссариатом армий было вве­рено риксдагом Фабиану Вреде, в виду его хороших качеств, знаний финского язы­ка и той любви и извест­ности, которыми он пользо­вался в Финляндии. Армия Левенгаупта состояла из 23.700 чел. Для нее из Голландии, Пруссии и Померании накупили большие запасы хорошего хлеба, но запасы эти попались в руки русских   и   были   истреблены.

Прибыв к армий, Левенгаупт не проявил никакой энергии и предприимчивости, не смотря на то, что путь к Выборгу оста­вался свободным и король советовал даже «продолжать марш от Выборга к Петербургу». Левенгаупта, видимо, более зани­мала политическая сторона дела, чем военная.

Со времени прибытия гр. Левенгаупта к армии прошло уже два месяца. Наконец в ноябре (1741 г.), в самую неблагоприятную погоду, Левенгаупт двинулся с отрядом в 6.450 чел. к Секкиярви. В письме к королю он представил свои планы в таком виде, что, расположив свои войска на квартирах, имел в виду зимой со всей apмией сделать нападение на неприятельскую землю, пройдя по озерам и льдам мимо укрепле­ний, возведенных русскими у Муола и Сестрорецка по пути к Петербургу. Но для того, чтоб более обезопасить свои зимние квартиры и в то же время тревожить русских, он, прежде чем разойдутся полки, хотел дать урок неприятелю—«чтоб тот не мог чем-либо похвастаться». С этою целью он надумал увезти запасы русского сена в Секкиярви. Для этой воен­ной операция Левенгаупт приказал набрать множество саней, и, дабы «охранять фуражеров, велел  нескольким батальонам отправиться в ту сторону».
В то время, пишет участник экспедиции, у нас было только 4 генерала, и именно: генерал-аншеф, один генерал-лейтенант и два генерал-мaйopa. Трое старших из них по­желали принять участие в опасностях экспедиции, надеялись заслужить славу, и вместе с тем доставить отечеству наибольшие выгоды. Они встали во главе 6,000 чел., ближайших к неприятелю, и пробирались по глубокому снегу, под предлогом отнять у него несколько магазинов, оставленных им при возвращении из Вильманстранда.

Таким образом, этот поход, с третьей частью всей военной шведской силы, под предводительством самого полководца, предшествуемого возбудительными прокламациями, представлял, собственно говоря, большое фуражировочное предприятие. Ни в каком случае оно не свидетельствует о спо­собности Левенгаупта предвидеть и судить о способах и последствиях.

Стужа, отсутствие обоза и припасов ставили ему кроме того непреодолимое препятствие. Изнуренные голодом и холодом крестьяне перевозили на своих истощенных лошадях армию да Секкиярве и обратно без всякого вознаграждения.

С прибытием Левенгаупта к армии и передвижением его к Секкиярви, в России стали распространяться шведские воззвания к русскому народу. Во множестве экземпляров на русском и немецком языках оно было направлено в русскую армию и в Петербург. Приближенные Елизаветы Петровны желали иметь манифест. Генерал-аншеф армии его величества короля шведского, Карл Эмиль Левенгаупт, объявлял в этом первом воззвании «достохвальной русской нации», что Швеция ищет удовлетворения за многочисленные обиды и несправедливости, «нанесенные ей министрами-иностранцами (fremde ministri), которые в эти последние годы управляли Россиею»... Далее в манифесте говорилось о желании  Швеции освободить Россию «От невыносимого ига» и жестокости и дать русскому народу возможность выбрать законное и должное правительство. Манифест распространял преимущественно старый партизан кап. Лёвинг.

Очевидно, что столь бесцветные и вялые воззвания не принесли никакой пользы шведским войскам.

Говорили, что манифест был проектирован Нолькеном и одобрен Елизаветой Петровной. Французский посланник в Пе­тербурге     де-ла-Шетарди,   «по просьбе Елизаве­ты,   входить   в сношения с швед­ской главной квар­тирой;   он   просил выслать для себя шведский ма­нифест и распространял его в обществе.   Манифест, — писал Эд. Финч,—рас­пространялся   в Петербурге также легко и свободно, как листок ам­стердамской газе­ты 84). Но существенного влияния он   не   оказал. Это   воззвание — выходка странствующего     рыцаря. Шведы же­лали восстановле ния блеска своей короны, но средствами для осуще­ствлений своих мечтаний не обладали. Елизавета была опечалена и недовольна тем, что принц, как обещал Нолькен—не сопро­вождает шведской армии. Принц Карл Петр Ульрих, о котором идет речь, будучи тогда 13-ти-летнего возраста, соединял в своем лице все тепритязания, которые   близко каса­лись главных северных корон.  Сын   единственного   внука Карла XI и старшей дочери Петра Великого, стал был ближайшим наследником как Шведского, так и Русского престолов. Его нахождение среди шведов помешало бы русским солдатам сражаться против законного наследника престола.

Наиболее интересные события сосредоточились в это время в Петербурге. Там готовился важный государственный переворот. Это событие ставили в связь со шведской войной; но в действительности отношения Елизаветы Петровны к государственным деятелям Стокгольма оказались совершенно не суще­ственными.

Елизавета—дочь Петра Великого—родилась 18 декабря 1709 г. О рождении ее Петр узнал в момент полтавского триумфального въезда в Москву. Въезд был остановлен и царь с войсками и народом отправился в село Коломенское, где нахо­дилась мать—Екатерина Алексеевна и новорожденная дочь.
По своему воспитанию и образованию Елизавета являлась совер­шенно обыкновенной женщиной. Жизнь Петра прошла в разъездах и наблюдение за его детьми предоставлено было другим. Более семьи он любил жизнь и Россию. Образование Елизаветы не пошло далее изучения французского языка и танцев. Она ничего не читала и ничем не интересовалась, едва умела писать. Рано пристрастилась к охоте и верховой езде. Много времени уделяла своему туалету.
Принцесса Цербскская (в 1758 г.) так описала императрицу Елизавету: «Она высокого роста; отлично сложена; голова безукоризненна, нос менее безупречен; рот бесподобен: он полон грации, улыбки и кокетства. Два ряда жемчужин виднеются меж красных губ; глаза трогательны, они кажутся черными, в действительности они голубые; они внушают кротость, кото­рою проникнуты, лоб чрезвычайно приятен; брови черные и волосы естественного пепельного оттенка. Все ее лицо благородно, походка красива; она грациозна, говорит хорошо, приятным голосом, движения ее решительны. Цвет лица, грудь и руки—невиданные по красоте. Прибавьте к этому природный ум, хит­рость и рассудительность, неподражаемую живость, бойкость, остроумие.

Привлекательная улыбка, легко переходившая в шаловли­вый смех». Испанский посланник герцог де-Лирия называл ее красоту сверхъестественною. Мужчины и женщины одинаково находили ее чрезвычайно красивою. Планы блестящих браков—с Людовиком  XV, герцогом   Шартрским,   герцогомБурбонским и др.—о которых мечтал ее отец, один за другим рухнули. Ее жених Карл Август Голштинский скоро умер. «Рабами ее сердца» сделались - гвардеец А. В. Бутурлин, красавец А. Я. Шубин, известный И. И. Шувалов, «первый дишкантист» А. Г. Разумовский и др. Образ ее жизни свидетельствовал о том, что в ней текла кровь отца, что она была «искрой Петра». Ея религиозность была внешней, сводив­шейся к строгому исполнению обрядовой стороны. Разнузданная и кипучая натура должна была сдерживаться в царствование Анны Иоанновны, и Елизавета стала впадать в род апатии и безразличия. Она казалась всеми покинутой. Апатия сделала ее нере­шительной и робкой.

Когда корона доставалась Анне Иоанновне; Елизавета Пет­ровна не пошевельнулась, чтобы протянуть к ней руку. Она жила в деревне, вдали от двора и событий, ничего не искала. Прошли десять неприятных лет прежде чем она задумалась о своих правах на престол. Все это дало повод Эд. Финчу, пользуясь словами Шекспира, заявить: «она слишком ожирела для заговоров». Корона требовала  усилий, даже подвига.

Она жила в переходное время, когда европейская цивилизация, занесенная в России, выражалась у большинства в уродливых формах. Особенно сказалась нравственная распущенность на европейский лад. Грубая страсти, скрывавшиеся в полутемных теремах, вырвались теперь наружу. Светские женщины, по свидетельству кн. Щербатова, приискивали себе любовников, считая несовременным оставаться без них.—«Поведение прин­цессы Елизаветы,—говорит де-Лириа,—с каждым днем все делается хуже и хуже»... Но ее поведение было поведением очень многих женщин ее времени. Однако упадок в ней нравственных начал не заглушил высших человеческих стремлений. От природы она была даровита, кокетлива, честолюбива и склонна к лени. Но в решительные минуты в ней пробуждалась энергия и твердость духа.

В 1730 г. корона ускользнула из рук Елизаветы, за недостатком чисто русских потомков царствующего дома, при постылых иностранцах, Елизавета сделалась для многих желан­ной кандидаткой на престол. Трудность водворения ее заключалась в ее собственных колебаниях и нерешительности. Виднейшие иностранцы—Миних, Остерман и др.—были ей враждебны, исключение   составлял   один   Бирон.   И  если  Елизавета   тем  не менее решилась добиваться короны, то в убеждении, что среди русского общества, негодовавшего на пришельцев, овладевших русского дворцом, встретить существенную поддержку.

В казармах гвардейцев от «ласковой Елизаветы» и от ее «солдатских ассамблей» ожидали решительного слова. Там умы уже были подготовлены к перевороту и опасались за успех, вследствие слишком сильного брожения и нетерпения некоторых участников. Гвардейцы говорили: «Чего ради государыня Цесаревна нас всех не развяжет... Чего ради российский престол не приняла?» Гвардия легко шла на переворот, понимая, что ее значение росло и награды увеличивались. Эти преимущества и привилегии, вероятно, преобладали над национальными чувствами среди солдат гвардий, где, правда, находилось много чужеземцев, и недолюбливали немцев. Свергнув Бирона, гвардейцы полагали, что пришел конец немецкому господству, но оно продолжалось. Среди гвардии симпатий были приобретены легко. У гвардейцев Елизавета крестила и бывала на именинах, ее дворец был открыт даже для рядовых. Гвардейцам она нравилась своей веселостью и распущенностью; они величали ее своей «матушкой». Однажды гр. Миних, придя поздравить Елизавету Петровну с новым годом, был чрезвычайно встревожен, увидев ее сени, лестницу и переднюю переполненными гвардейскими солдатами. Все они были кумовья, все водили с нею хлеб—соль. Более четверти часа гр. Миних не мог прийти в себя от виденного. При дворе Анны Иоанновны с насмешкой говорили: «La princesse Elisabeth a des assemblies avec  les grenadiers  Preobraschenskis».
Духовенство    ценило    в   Елизавете   набожность.

Мысль о перевороте была в ходу, но не имелось определенного плана действия. Чтобы оформить движение, выступили Лейб-медик царевны Лесток—из простых фельдшеров, некий Шварц—музыкант из немцев, еврей Грюнштейн—маклер из Дрездена, а теперь гвардии сержант. Вот те, которые явля­лись главными пружинами событий, решавших судьбу России. Иностранцы, следовательно, хозяйничали как у себя дома. Даже в заговоре они играли первую роль. Регент Бирон ранее произнес как-то: «если принцесса Анна Леопольдовна сделает какую-нибудь попытку к перевороту—я вышлю ее с сыном и мужем вон из России». Заявление характерное для оценки силы я уверенности в себе иностранцев. А вот и другое определяющее их отношение к России. «Если бы Лесток,—говорила впоследствии Елизавета,—мог отравить всех моих подданных с одной ложки, он это сделал бы».

Из представителей иностранных держав наибольшее актив­ное участие в подготовке переворота принимали швед Нолькен и француз Шетарди. Тайные переговоры с великою княжною Елизаветою о возведении ее на русский престол начаты были посланником Нолькеном, по распоряжению стокгольмского двора, с целью поселения смуты и розни среди русских войск, в виду предстоящей вой­ны Швеции с Росcией. Швеция в свою очередь подталкивалась Францией, имевшей в виду задержать рост России на севере.

Франция затевала внутренние раздоры и под­держивала правитель­ственный переворот, чтобы занять Poccию дома и тем помочь Швеции одолеть ко­лосса в предстоящей борьбе. Франция, как   А.И. Бестужев,—желала   «обрезать  крылья   России,   чтобы   она   не вмешивалась   в  чужие  дела».—Князь  Кантемир в каждом донесении    правительству   предупреждал,    чтобы    не   доверяли Франции.

Представитель Франции—маркиз де-ла-Шетарди,—прибыв в Петербург 15 декабря 1739 г. ожидал инструкции, как отнестись к партии Елизаветы Петровны, ибо посланник, но его словам, без инструкции походит на незаведенные часы.— Ему тонко и осторожно сделали намек: приложить старания к перемене правительства и протянуть руку помощи Нолькену.—По мнению графа Н. Панина, Шетарди был человек «беглого ума».

Роль Мефистофеля-подстрекателя Франция исполнила не впервые. Когда скончалась Анна Иоанновна, представитель Франции в Стокгольме, Сен-Северин, особенно настойчиво доказывал шведам, что настала удобная минута напасть на Россию и вернуть провинции, отнятые Петром Великим.—Россия находилась под регентством немецкой матери и немецких министров. В то же время в Париже, нашему представителю, князю Кантемиру, кардинал Флери говорил, что он не понимает, как шведский двор может отважиться на войну с Poccией; ему не понятна горячность шведов. Кн. Кантемир, к счастию, не поверил заверениям кардинала.

В новогодний визит 2 января 1741 г. Нолькену первый раз удалось откровенно поговорить с Елизаветой Петровной. После нескольких общих фраз, он стал указывать на доброе расположение своего короля и доказывать пользу шведской помощи; но вместе с тем желал получить от великой княжны письменное прошение, дабы иметь уполномочение доложить дело королю. Условлено было не говорить остальной партии Елизаветы об участий Швеции.
Надо,—наставлял из Парижа Амело своего представителя в Петербурге,—чтобы царевна вошла в соглашение со Швецией. Шведы, по приглашению Елизаветы Петровны, нападут на Россию, а будущая ее повелительница уступит им часть завоеванных провинций. В этом направлении и велась интрига.
Предложенный к ее подписанию проект прошения, с которым царевна должна была обратиться к шведскому королю, гласил: «Я поручаю и разрешаю г. Нолькену ходатайствовать от моего имени перед Его Величеством королем и королевством шведским об оказаний мне помощи и необходимого содействия для поддержаний моих неотъемлемых прав на всероссийский престол ... Я одобряю и одобрю все меры, какие Е. В. король и королевство шведское сочтут уместным принять для этой цели и обещаю «не только вознаградить короля в королевство шведское за все издержки этого предприятия, но и предоставить им самые существенныйе доказательства моей признательности» .

Елизавете Петровне приходилось быть особенно осторожной, так как она понимала, что сделается ненавистной своему народу, если окажется, что она призвала шведов в Россию. Жертвовать достоянием Петра она также не могла.   Поэтому на домогательство о выдаче   письменного   прошения   она ответила, что достаточно ее словесной просьбы.

Тогда же придуман был следующий план. По совету кардинала Флери, предложили Елизавет Петровне посетить свое имение в Карелии. При этом, кажется, имели в виду или вообще легкий переезд ее в Швецию в случае надобности, или—что вернее—предполагали послать шведских драгун и, захватив княжну, отвезти ее в свой лагерь, а затем она должна была войти в Петербург во главе шведской армий.

Проект успеха не имел. Было время, когда Гр. К. Гюлленборг желал видеть Елизавету Петровну в Швеции, но Нолькен признавал достаточным ее поездку в Карелию, вероятно, вследствие опасения, высказанного Шетарди, что пребывание Елизаветы в Швеций вызовет большие расходы. Маркиз не без оснований указывал на затруднительность положения Швеции, если русская революция не удастся. В виду этих соображений и нецелесообразности риска для королевства, Швеция отказалась от плана. Но прежде всего сама Елизавета Петровна решительно высказалась против подобных крайних мер; она вполне основательно не хотела ими лишать свою партию бодрости духа, понимая, насколько ее присутствие необходимо в Петербурге.
Де-ла-Шетарди, приступив к исполнению своей миссии, искал популярности в России, благодарности будущей царицы, желал играть роль в грандиозном плане переворота, мечтал уничтожить господство немцев и т. п. В то же время он ожидал и надеялся, что Балтийское море вновь будет в руках шведов, русская столица—в Москве, а Россия перестанет быть опасной и Франции, и Швеции. Де-ла-Шетарди проникся данным ему поручением и старательно трудился для славы и выгод шведского государства.

Фpaнция усердно выдвигала Швецию, но последняя оказалась уже неспособной к выполнению первенствующей роли на севере. Миссия, возложенная на Шетарди, причинила ему не мало забот. Отчеты о его действиях составили многотомную переписку. Елизавета Петровна то колебалась, то неожиданно про­являла значительное упорство и недюжинную предусмотритель­ность. «Надо иметь мало ума,—сказала однажды Елизавета по­сланнику Нолькену, — чтобы высказаться так искренно». Все это смутило министра Франции—Амело — и в феврале 1741 г.

он не скрыл своих опасений от Шетарди. «Не уловка ли это, и не заговор ли правительства, которое пользуется прин­цессой Елизаветой затем, чтобы лучше заманить шведов и нас самих в ловушку, доставив России основательный предлог для вступления в самую жестокую войну со Швецией?»
Нолькен стал добиваться за свои услуги письменного согла­шения Елизаветы на отказ от всех завоеваний Петра в пользу Швеции. Елизавета, вообще не любя письменности, упорно отка­зывалась от всяких обещаний. Говорили даже, что она сказала: «лучше я не буду никогда царствовать, чем куплю корону такою ценою». Нолькен прибег к помощи французского дипломата. Правительство Франции ободряло Шетарди: если вы убедите Елизавету принести эту жертву, вы окажете большую услугу королю Франции, в интересы которого входит включение России  в прежние пределы. Елизавета не уступала и временно даже прервала сношения с французским послом.

Тем временем Анна Леопольдовна и ее муж узнали о замысле Елизаветы. Проговорился ветреный и хвастливый Лесток. Елизавета притихла и замкнулась. К счастью для нее, прави­тельница отвечала на все добродушным смехом, усматривая в доносах лишь пустые сплетни, и даже велела спросить Левенволеда, не сошел ли он с ума? На предупреждения Остермана последовал тот же ответ и затем она принялась показывать ему платьица малолетнего императора.
В конце июня (1741 г.) Нолькена отозвали в Швецию, которая готовилась к войне с Poccией. Нолькен стал уверять, что насту­пательное движете шведских войск находится в зависимости от ее решения. В то же время он продолжал настаивать на выдаче ему письменного удостоверения уступить Швеции прежние ее провинции.
Шетарди также собирался уехать; но неожиданно от Остермана узнал, что Швеция приступила уже к военным действиям. Шетарди остался. Он теперь ретиво возбуждал царевну к смелому шагу, тайно с ней совещался, давал указания и одолжал деньги. Он достиг также того, что вынудил Елизавету Петровну дать обязательство в пользу Швеция—союзницы Франции. Обязательство это совершенно невероятное и нисколько не согласовалось с интересами России. Правда, оно никогда не выполнилось, но выдано оно было. Царевна обязывалась, в случае своего счастливого воцарения, предоставить Швеции денежные и торговые выгоды, вознаградить ее за все утраты со времени первой высадки русских войск в Финляндии, обещала давать Швеции «в течении всей своей жизни» субсидию, «отстаивать при всяком слу­чае  интересы  Швеции, и с этою целью выдавать  шведам се­кретно, без  ведома  нации, всякие суммы, в которых держава эта будет нуждаться». Великая княжна дала устное  обещание, подтвержденное от ее имени присягой. Взамен ожидалось, что Швеция,   при   открытии военных   действий,     об­ъявит причиной войны правление в России иностранцев.

В ноябре 1741 г. шведы приступили к военным действиям, но официально не заявили, что воюют за Елизавету Пе­тровну, за ее права на престол. Елизавета видела, как ничтожна поддержка со стороны ее иностранных союзников. Поход шведов оказался неудачным. Они опубликовали манифест с  заявлением,  что желают освободить Россию от иноземного ига, но этим делу  «принцессы»   не помогли.

Елизавета со своей стороны также ничего не предпринимала. Когда нужно было возбудить ее энергию, Лесток и Шетарди обыкновенно пугали ее ожидаемой участью при неудаче,—заточением в монастырь.

Когда завели вновь более решительно речь о заговоре и стали обдумывать, как его выполнить, то оказалось, что ничего существенного еще ни Лесток, ни Шетарди не подгото­вили. Но в это время вдруг лихорадочно принялись за дело другие его сторонники, и переворот совершился неожиданно для всех, «и помимо всякого участия в нем Франции и Швеции, даже, можно сказать, без их ведома, так как совершившийся факт оказался для них полной неожиданностью» 94).

Маркиз де-ла-Шетарди рассказывает, что в историческую ночь одиннадцать солдат Лейб-гвардии Преображенского полка явились к Елизавете и сказали, что полк получил приказание выступить в Финляндию. Если они повинуются, она очутится во власти своих врагов, а если откажутся идти, то рискуют выдать ее тайну. Пришлось принять решение 95).

Изумительный факт! Заезжие иностранцы, не знавшие ни России, ни ее языка, затеяли смелый государственный переворот, и он удачно осуществился без строго обдуманного плана и без лица, объединявшего все его действия. Сама обстановка оценивает все ничтожество того правительства, которое тогда стояло во главе России. Но главный секрет успеха переворота кроется в том, что Елизавета Петровна располагала народным сочувствием.

Государственный переворот осуществился, и 25 ноября 1741 г. на Всероссийский престол  вступила Елизавета Петровна. Новая императрица,   по словам  «Ведомостей»,  была принята при непрестанном радостном восклицании. «Имя Петра Великого дало престол Елизавете», как выразился один историк. Елизавета «по  всеусердному и единогласному   прошению   верных   своих подданных восприняла принадлежащий Ея Величеству от давняго времени,  по  близости  крови, Самодержавный   Всероссийский ро­дительский   престол».   В   ее   воцарении   население   праздновало падение немецкого режима. С нею началось национальное направление и «Россия пришла в себя».  Остерман,   Миних, Левенвольд, Менгден—отданы были под суд, тот Остерман, которому Бестужев сказал: «вы не только русской, но русский, кото­рый стоит двадцати других». Современник переворота М. В. Данилов отметил в своих записках: «После Анны Иоанновны была великая  перемена  в   правлении.   В  один  год мы три раза были приводимы к присяге». А один из академиков писал: «Вся Российская империя была театр, на котором дикая злоба, честолюбие, ярость и свирепство свое излияло... Коронами играли, как мячиками»... 96).

В день рождения Государыни 18 декабря 1741 г» apxиепископ Новгородский Амвросий в придворной церкви произнес на­пыщенную, но много поясняющую проповедь, в которой, между прочим, сказал:

Но на что нам ходить далече, и искать образцов и примеров промысла Божия. Мы его явственно, и почти чувстви­тельно видим в Тебе, Всепресветлейшая Самодержица   Наша.

Известно есть, не токмо Всероссийской Империи, но и всему свету, что еще до кончины блаженныя памяти Императора Петра Второго, Тебе, яко Дщери законной обоих Коронованных Роди­телей Твоих, наследие Всероссийского Престола надлежало. Но за наши грехи и беззакония послал Бог недобросовестных человеков, которые, презрев всего отечества Нашего общую пользу, для своея богоненавистныя корысти, сделали препятствие к законному восприятию Престола Bcepoccийскаго, Тебе, Всеавгустейшая Монархиня Наша . . . Услышал Бог милосердный молитву нашу, возвел на Престол Родительский законную Наследницу.

Послал ей сердце мужественное, даровал храбрость Иудифину . . . Пошла к надежным своим, и давно уже того желающим, солдатам, и объявила им свое намерение, и кратко им сказать изволила: знаете ли, ребята, кто я? и чья дочь? Родители мои вселюбезнейшие Петр Великий и Екатерина тру­дились, заводили регулярство, нажили великое сокровище мно­гими трудами, а ныне все распущено. Сверх же того, еще и моего живота ищут. Не столько мне себя жаль, как вседражайшаго Отечества, которое, чужими головами управляемое, на­прасно разоряется, и лю­дей столько неведомо за него пропадает. Кому же верно служить хочете? Мне ли, природной Го­сударыне, или другим, незаконно Мое наследие похитившим?...

И как то они услышали, того ж часа все единогласно закричали: Тебе, Всемилостивейшая Государыня, за тебя по­следнюю каплю крови излиять готовы; мы того давно желаем и дожи­даемся... И сделали то в один час, что иные делали через многие лета, и со многим кровопролитием... Не имея ни коман­дира над солдатами, ни офицера присутствующаго, Сама была и Полковник, Сама и Офицер командующий...

Славит писание Священное Иудифь прехрабрую за то, что главному врагу Олоферну, Вождю Вавилонскому, сама одна го­лову отсекла... Вспоминает Иаиль жену также мужественную, которая князя Маовиатскаго Сисару умертвила. Прославляет народ Израильский Есфирь пречудную...

«Большея похвалы достойна Наша Всероссийская Героиня.— Наша преславная Победительница избавила Poccию от врагов внутренних и сокровенных. Cиe и самый последний ведать может, что как болезнь внутренняя есть тягчайшая и опас­нейшая, так и враг внутренний и сокровенный есть страшнейший...
Было то воистину, что и говорить стыдно. Однако то сущая правда: придет какой-нибудь человек иностранной незнаемой (не говорю о честных и знатных персонах, которыя по заслугам своим в Россия всякия чести достойны, но о тех, которыя еще в России никогда не бывала, и никаких услуг ей не показали), такова, говорю я, новаго гостя, ежели они усмотрят, что он к их совести угоден будет, то хотя бы и не знал ничего, хотя б не умел трех перечесть, но за то одно, что он иноземец, а наипаче, что их совести нравен, минув достойных и заслуженных людей русских, надобно произвести в Президенты, в Советники, в Штаты, и жалования определить многия тысячи. Многим казалось, что они верно служат, воюют за Церковь Христову, подвизаются за Отечество, а они таким образом приводили Россию в бессилие, в нищету   и в крайнее разорение»...).

Несомненно, что ноябрьский переворот 1741 г. был произведен ранее, чем рассчитывал Шетардиа, а главное—без вся­кой существенной помощи шведов. И тем не менее успех переворота одинаково старались приписать себе де-ла-Шетарди и Нолькен. Впоследствии, когда Шетарди, в разговоре с князем Черкасским, повторил старую измышленную ложь, что шведы начали войну, имея в виду пользу Ея Вели­чества, то князь прямо заявил: говорить что либо подобное шведы не могут без явного для себя стыда, так как известно, что приготовления к войне делались уже при Анне Иоанновне, а решение о войне состоялось в 1739 г., когда часть войска была перевезена в Финляндию. Влияние Швеции могло сказаться только в том, что война несколько ускорила пере­ворот, который сам по себе согласовался с видами Стокгольмского правительства. После переворота Шетарди занял особенно видное место в Петербурге. «Первый поклон отдавали Импе­ратрице, а второй—-ему».

Если бы Левенгаупт оказался более энергичным, то, быть может, он имел бы возможность сделать что-нибудь, воспользовавшись безначалием, господствовавшим в Петербурге, но он путался среди инструкций из Стокгольма и неясных указаний маркиза Шетарди.
Елизавета Петровна предложила (27 ноября) перемирие, во время которого начались переговоры о мире.

Предварительные переговоры велись через Шетарди. Он отстаивал интересы Швеции и ему поэтому дали знать, что «обиды, причиненные Poccиею, неизвестны, а действия России в пользу Швеции довольно ясные, а потому Россия не согласится ни на малейшее нарушение Ништадского мира». Шведы, приписывая себе заслугу возведения на престол Елизаветы Петровны, не­померно повысили свои домогательства, поддержанный Францией, почему переговоры ни к чему не привели.

27 ноября 1741 г. рано утром Шетарди сообщил гр. Левенгаупту, что великую княжну Елизавету можно именовать Монархи­ней Всероссиской. Она, по мнению Франции, тем более могла рассчитывать на усердие гвардейцев, что «уведомила их о намерениях Швеции, посредством манифестов, которые ваше Сиятельство прика­зали распространить и которые она им сообщила ... Гвардейские отряды арестовали всех иностранцев... которые в течении стольких лет подавали Швеции столь справедливый основания к жа­лобам». Елизавете Петровне было донесено, что «ваше «сиятельство двигаетесь форсированным маршем, чтобы напасть на русских; тогда принцесса Елизавета пожелала, чтобы я, не теряя ни минуты, уведомил вас о перемене, которая, казалось ей, должна была изменить также и меры, предпринятый вами к выполнению». Она не хотела отметить начало своего царствования пролитием крови русских и шведов. Сама Императрица, послала   генер.   Кейту   приказание отнюдь   не  нападать  на шведов.

 «Полк, в   котором   я   служил,—читаем   в дневнике участника кампании  графа   Хорда,—также  назначен   был   в экспедицию к Секкиярви.—Когда мы дошли до границы, то расположились в 3 деревнях; четыре дня спустя мы увидели, что к нашей главной квартире приближается один из наших капитанов (Дидрон), взятых в плен, в сопровождении гор­ниста, офицера и 30 драгун, с важным известием, что принцесса Елизавета вступила на Императорский престол; что моло­дой Иван, вместе с кормилицей и родственниками, арестованы, и что фельдмаршала Миниха и некоторых из господ его пар­тии постигла та же участь. Генерал Врангель,—говорит тот же современнику—раны которого были залечены, но сам он остался калекой на всю жизнь, вскоре также прибыл к нам (в Секкиярви), повторил от имени новой Императрицы искрен­нейшее уверение в истинной дружбе».

Генерал Левенгаупт тотчас же сообщил своему прави­тельству в Стокгольм о совершившемся в Петербурге, и письменно обещал Шетарди, что приостановит войска. С этим ответом и устным требованием уступки Выборга и Кексгольма, как залога предстоящего мира, был послан в Петербург шевалье Крепи, французский волонтер при шведской армии, которого на всякий случай уверили, что вся шведская сила, как конная, так и пешая наступает из Финляндии. Через неделю шевалье привез от Шетарди устный ответ, что Императрица рада слышать о нерасположении Левенгаупта к кровопролитно. Однако лучшим залогом будущего мира Императрица признавала свое «врожденное праволюбие и откровенный характер», а не крепости Выборг и   Кексгольм.
Левенгаупта поздравляли с честью, выпавшей на его долю в исходе петербургской революции. 6 декабря гр. Левенгаупт приказал своим войскам вернуться в Фридрихсгам на зимниеквартиры. В это время шведский  главнокомандующий был настолько уверен в заключении мира, что не принял никаких мер относительно дальнейших действий. Накануне своего выступления в Фридрихсгам из русской области, в которую он вступил единственный раз за время всей войны, Левенгаупт получил известие о кончине Ульрики Элеоноры.

'В день догребения королевы адьютант главнокомандующего Барон У. Шеффер привез в Стокгольм новость о восшествии на престол той именно Елизаветы Петровны, возведение которой на царство являлось номинальным предлогом начатой шведами   войны.   Сообщение   принято было, как весть   о   выигранной победе. На радостях вестника события вознаградили королевскими и казенными червонцами.

Правящие сферы Стокгольма все еще продолжали оставаться под влиянием тех радужных надежд, с которыми они так шумно праздновали объявление войны. Ни дело под Вильманстрандом, ни бездействие гр. Левенгаупта их не отрезвили.—Воображая, что боевая сила Швеции посадила на престол России Императрицу Елизавету, государственные совет­ники уселись рассуждать о том, какое вознаграждение они в праве требовать за оказанные услуги и покровительство. Они начали с постановления, что не желают вести никаких переговоров, пока по словесному требованию Левенгаупта не будут возвращены Выборг и Кексгольм. Маркизу Шетарди они нашли возможным пообещать приличное денежное вознагражде­ние, лишь бы он употребил все свое большое влияние на пользу Швеции.

Шведы,—по заявлению их собственного историка,—видимо, построили всю войну на том положении, что иногда «некоторые примененные средства производят больший эффект, чем круп­ное сражение».

Однако среди государственных советников нашлись и ра­зумные люди вроде Эрика Врангеля и Окериельма, которые открыто заявили, что Елизавета Петровна никоим образом не согласится отказаться от завоеваний своего отца, и если бы она даже и пожелала это сделать, то во всяком случае невозможно было б начало своего царствования омрачить добровольным раздроблением  государства. Так как в письме к королю гр. Левенгаупт настаивал на возвращении Выборга и Кексгольма, и в то же время уверял, что нет никакой надобности отказываться от первоначальных требований Швеции, если только ему пришлют нужные резервы, то государственный совет постановил 7-го декабря отправить к главнокомандующему приказание вторгнуться в пределы России с возможно большею боевою силою, не надеяться на переговоры и идти вперед мимо Выборга к Петербургу. Король прибавлял в письме от 7 декабря: «Императрица по-видимому желает потешать нас обещаниями, пока правительство не утвердится и партии не соединятся; она не желает начинать правление уступкой каких-либо земель, приобретенных ей отцом, чем она могла бы навлечь на себя ненависть нации».

С этим всемилостивейшим мнением Королевского Вели­чества (тогда какого-либо повеления генералу правительство еще не смело дать) Барон Шеффер вернулся к Левенгаупту в Фридрихсгам 14 декабря, т. е. в то время, когда он уже успел вывести последние свои части на зимовку. Повеление короля осталось таким образом неисполненным. Накануне же Геннинг Гюлленборг отвез в Сткгольм письмо Шетарди, в котором он советовал Левенгаупту лучше искать уверен­ности в добром мире и в расположения Императрицы, чем обладании Выборгом и Кексгольмом.

Быть может это обстоятельство побудило государственных советников вспомнить те три запечатанных конверта, в коих хранились условия мира с Poccией, столь предусмотрительно выработанные риксдагом, объявившим настоящую войну.— Распечатали конверт № 1. Оказалось, что риксдаг требовал от России значительно более того, чем Швеция ранее обладала на востоке. Конечно, государственные советники заметили, что их требование не совсем-то сообразуется с наличными обстоятель­ствами, ибо Россия никоим образом,—как это предполагалось,— не была еще приведена «в отчаяние вновь подняться», но тем не менее большинство членов совета не пожелало открыть два остальные конверта, пока не испробовано будет выполнение первого требования. Они не хотели отказаться от этих высокомерных условий и надеялись, что Левенгаупт в течение зимы будет в состояний двинуться по замерзшим рекам и привести в исполнение план риксдага.

Вскоре, однако,—пишет Н. Тенгберг,—шведам пришлось отказаться от своих неумеренных надежд и вернуться к благоразумию. После нового года совету сообщили, что Крепи привез Левенгаупту устный привет от Шетарди  и извещение, что Кексгольм, Выборг и еще какая-нибудь гавань, пожалуй, могут быть уступлены, но Петербурга русские добровольно не отдадут. Существует, впрочем, и другая версия, по которой Крепи отрицал получение от Шетарди подобного ответа и передачи его Левенгаупту; напротив, Шетарди признал требования главнокомандующего настолько неумеренными, что лишь в общих выражениях решился упомянуть о них при русском дворе.

Как бы ни было, но стокгольмский государственный совет поручил Шетарди принять на себя посредничество, и таким образом шведские требования сделались известными ранее коронацион ной поездки Императрицы в Москву. По мнению шведов, на возвращении Кексгольма и Выборга теперь не следовало особенно настаивать, но лишь при том условии, если станет очевидным, что их можно будет получить посредством мира. В тоже время Швеция решила не назначать своих представителей для переговоров, пока Елизавета официально не уведомит короля о своем восшествии на престол и не назначит своих уполномоченных. Швеция не должна была подавать вида, что делает первый шаг, почему инструкция, данная Нолькену, тщательно избегала всего, могущего показать, что шведы первые протягивают руку примирения. По той же инструкции, Нолькену официально надлежало направлять всех к посреднику, а самому исподволь уверить министров, что Швеция, в воздаяние за свою помощь по уничтожению владычества иноземцев, должна получить вознаграждение на востоке, иначе она не будет обладать достаточ­ной гарантией своего спокойствия, особенно до тех пор, пока Петербург со своим сильным  флотом и многочисленным гарнизоном остается столицей России.—Далее Нолькену предписывалось убедить русских, что дружба Швеции имеет более значение для Импперии, чем завоеванные провинции, которые лишь втянут Poccию в европейские распри и откроют путь для вторженья новых нравов в старые pyccкиe обычаи. Как бы от себя Нолькену разрешалось,—в том случае, если он будет лично принят Елизаветой, —напомнить об ее больших обещаниях и об опасности, угрожающей ей при переходе Швеции на сторону Ивана Антоновича. Условия следовало представлять только устно. Такова была инструкция, данная Нолькену, 10 февраля 1742 г.

Итак, шведы все еще лелеяли себя надеждой, что им, при посредстве одних только переговоров, удастся вернуть за­воевания Петра и восстановить свое прежнее первенствующее положение на севере. Фантазер Левенгаупт советовал сопро­водить переговоры шумом больших вооружений; но и этого совета расслабленная стокгольмская власть не была в состояний осуществить. —Гр. Левенгаупт уверял, что правительству не придется уступить ни одного пункта из своих притязаний, при условии своевременного укомплектования армий и флота. Правительство обещало генералу прислать нужные подкрепления, но уже под конец весны Левенгаупт узнал, что всю эту силу оно намеревалось выставить только на бумаге.

За то, что Шетарди,—по просьбе Елизаветы Петровны остановить шведскую войну,—принял на себя роль посредника, Франция сделала ему выговор. «Я не могу примирить такого образа действий с вашей стороны,—писал Амело,—с вашими сообщениями о худом состоянии московской армии, которую Вы счи­тали неизбежно разбитою      Каким образом   могло  случиться, что в двадцать четыре часа изменилось все, и русские сделались столь страшными, что шведы могут найти себе спасение един­ственно в доброте царицы...».

Обстоятельства складывались так, что нужно было созвать новый риксдаг. Но Карл Гюлленборг и Левенгаупт опасались, что представители народа явятся опасными для их партии. Поэтому Гюлленберг старался не допустить риксдага, уговаривая государ­ственный совет дать понять Шетарди, что Швеция в конце концов удовольствуется возвращением Кексгольма и Выборга, при условии, чтобы он представил это в Петербурге, как собственное предложение французского короля. Однако, —прибавлял Гюлленборг,—не следует считать себя связанным в случае военного успеха.

Но помимо указанного, имелись и другие соображения, с которыми шведам приходилось серьезно считаться. Шведский историк перечисляет их. Возможно ли было,—говорил он,— ожидать, чтобы шведское оружие, тотчас после объявления вой­ны, потерпело значительный урон, как то случилось при Вильманстранде? Можно ли было представить, что смертность в ско­ром времени совершенно ослабит остальную армию? Разве не надеялись, что шведские войска перейдут границу и привяжут своих коней к яслям неприятеля? Предчувствовали ли, что в России произойдет государственный переворот без всяких выгод для Швеции, и что эта держава, дружная и силь­ная под защитой собственного правительства, не пожелает мира? Не рассчитывали ли, что на военные издержки можно будет купить деньги за границей, а теперь обнаруживается недочет в государственной казне в несколько бочек золота? Да, все Шведские мечты и предположения не оправдались и приходи­лось искать выход из затруднительного положения. В подобных случаях, как за якорь спасения, обыкновенно ухватывались за риксдаг. Он один мог разобраться в деле, дать совет, достать денег. Необходимо было возможно  скорее созвать государственных чинов.

Когда наконец, в исходе марта (1742 г.) Нолькен при­был в Фридрихсгам, он сначала намеревался затянуть время запросами в Москву о возможности восстановления перемирия, но Левенгаупт, желавший начать переговоры, заставил его немедленно отправиться к месту назначения. Некоторые шведы понимали, что следует спешить с Заключением мира. Поэтому Нолькен, по прибытии в Мо­скву 21 апреля, ста­раясь возобновить пе­ремирие, настоял на отправлении письма с официальным изве-щением о вступлении на престол Императрицы, и хлопотал о назначении предста­вителей России для переговоров. Его по­разили вооружения России в сравнении с бессилием Швеции, и он находил, что влияние Шетарди при русском дворе умень­шилось.
29 апреля госу­дарственному совету Швеции       сообщили письмо  Шетарди,   в котором он сокрушался, что его надежда быть посредником в мирных переговорах разбилась об отказ России сделать хотя бы малейшие уступки, а 10 мая был принят В. фон-Пален, который разоблачил бессилие войска для наступательных действий. Но помимо того выяснилось, что к 1 марта из 17.000 новобранцев, которых имели в виду получить, можно было собрать только 3.000.

Успеха не предвиделось.  Нолькену, деятельность которого была связана с французским посредничеством, ничего другого не оставалось, как потребовать   паспорт   и   оставить   Москву.

Если с одной стороны поведение Елизаветы при прощальной аудиенции и польстило Нолькену и подавало ему надежду на благоприятный «исход при прямых переговорах, то с дру­гой стороны эта надежда сокрушалась при мысли о возрастающем влиянии враждебных к Швеции братьев Бестужевых, против которых он предупреждал Императрицу. На возвратном пути Нолькен побывал в имении  Великого канцлера кн. Черкасского, от которого получил указание, что в основу всех переговоров должен быть положен Ништадский мирный трактат.

В то время, когда Шетарди вел с Левенгауптом переговоры о мире, он, маркиз, уговорил Императрицу написать письмо французскому королю о посредничестве между нею и шведским правительством. Но к счастью Бреверн, заведывавший дипломатической перепиской, вместо «посредничества» написал «добрые услуги», что дало Ал. Бестужеву, не желавшему вмешательства Франции, возможность отрицать просьбу об официальном посредничестве.

23 мая (З июня) 1742 года наш представитель в Париже, кн. Антиох Кантемир, писал гр. Головину, что статс-секретарь Амело (Амелот) «мне учинил новое предложение о дозволении перемирия хотя на три недели, чтобы тем временем сенат шведский мог сейм созвать и получить от него кондиции к миру с Poccией....» Плохие  резоны французского ми­нистра легко были опровергнуты Кантемиром, который в своем донесении прибавляет, что «не столько мы просты, чтобы похотели авантаж свой из рук выпустить». Вместе с тем Кантемир дал  понять своему французскому собеседнику, чтобы шведский двор не льстил себя надеждою, «чтобы Ея Императорское Величество это перемирие дозволила,  меньше же, что бы похотела склониться к уступке хотя пяди земли». Кантемир предупреждал графа Головина, что домогатель­ство   перемирия   клонится   единственно  к   выигрышу  шведами.

Шетарди, видя, что нет надежды на получение Швецией обратно завоеваний Петра В., предложил передать вопрос в руки русских министров, рассчитывая на поддержку гр. Ал. Бе­стужева. Но маркиз ошибся. Бестужев, по обычаю дипломатов XVIII в., принимал подарки от иностранных держав но |интересов России не продавал» а потому первый  из министров выставил условия Ништадского мира, как minimum русских требований. Бестужев же уговорил Государыню, для славы России, продолжать войну.

Когда затем война   возобновилась,   то   А.   Бестужев   не признал даже нужным предупредить об этом Шетарди.


Читать далее

Портрет Августейшей особы - Государыни Императрицы Елизаветы Петровны

Содержание

Предисловие.

I. Политическое положение перед войной 1741—1742 г.г.

Период временщиков и иноземцев. Отношения России к Швеции.
Партии шляп и шапок.
М. Бестужев.
Риксгдаг 1738.г. Финляндские  крепости. Воинственные планы шведов.
Кронстедт—начальник войск в Финляндии.
Убийство Maйopa М. Синклера.— Э. М. Нолькен и Шетарди в Петербурге.
Доводы за и против войны, Будденброк—временный начальник шведской армии. «Комиссия измены».
Воинственный порыв шведов.


II. Начало военных действий.

Объявление войны шведами и задержка его распространения.
Шведские условия мира. Награды членам партии войны. Выступление шведского флота. Неподготовленность шведской
армии к войне. Выборг— сосредоточение русских войск.
Гр. П. П. Ласси.
Русский флот и сухопутные войска. Движение к границе. Сражение при Вильманстранд*. Причины
Шведской неудачи и возвращения русских к Выборгу.
Празднование победы. Ода М. Ломоносова.
Лживыя сведения Ше­тарди. Разорение Карелии.


III. Ноябрьский переворот и бесплодные переговоры.

К. Э. Левенгаупт. Движение шведов к Секкиярви. Шведские
воззвания. Восшествие на престол Елизаветы Петровны.
Характеристика Императрицы и деятeлeй переворота. Обяза­тельство, данное Елизаветой. Речь Амвросия. Переговоры о
перемирии. Шведы домогаются вознаграждения. Инструкция
Нолькену. Возобновлевие военных действий.


IV. Оставление Фридрихсгама и отступление шведов.

Численность русских войск.
Русский План войны 1742 года.
Борьба в Карелии.
Беспорядки в русском лагере.
Фридрихсгам.
Смертность в шведской армии. Переполох среди шведов.
Война и политика. Шведские офицеры ведут пере­говоры с Россией.
Неповиновение далекарлийцев. Мендолакское дефиле.
Военный совет шведов. Русские в Фридртасгаме.
Заботы о русском флоте. З. Д. Мишуков.  Его бездействие. Шведский флот и его отступление. От Кюмень-города к Гельсингфорсу.— Рескрипт короля Левевгаупту.
Борго. Письмо шведа. Позиция у Стафапсбю.


V. Гельсингфорская капитуляция.

Путь отступления шведам отрезан. Дезорганизация среди шведских офицеров. Бездействие русского флота. Переговоры о
капитуляции. Условия сдачи шведской армии.
Финские полки присягают Елизавете Петровне. Возвращеше войск в Стокгольм. Русские в Або, Каяне и Эстерботнии.
Оценка кампании. Ошибки Будденброка и Левенгауита. Суд над ними. Казнь генералов. Поведение финнов, причины русских успехов.

VI. Манифест 1742 г.

Члены партии шапок спекулируют Финляндией. Недовольство финнов шведским правительством и причины его.
Поведение финских полков во время войны 1741—1742 г.г.
Текст манифеста и его печатание на шведском, финском и немецком языках. Недовольство шведского в французского правительства манифестом. Его воздействие на население.
Депутации от разных частей края. Приведение к присяге. Воззрение правительства на манифест. Съезд в Вазе.

VII Русское господство в Финляндии.

Местные власти и чиновничество покинули край. Назначение
Я. Кейта начальником. Его биография. Описание города Або.
И. Б. Кампенгаузен—генерал-губернатор Финляндии. Его биография и характеристика. Русские, временно занимавшие
разные должности, заменяются финляндцами и прибалтийцами.
Гуманность. Присяга и устройство правления в Саволаксе. Назначение всюду лагманов и комиссаров. Наблюдение за подводами. Устройство церковного управления. Восстановление «Императорского» гофгерихта в Аба. Университет.
Поведение шведского войска в Финляндии. Доставка сена.
Постойная и подводная повинность для шведского войска.
Насильственная вербовка. Поведение финских войск.
Приказы по русским войскам графа Ласси. Росказни о русских насилиях. Кейт и Киндерман—блюстители порядка.
Отзывы о поведении русских.
Контрибуция. Всякие сборы с населения производятся по прежним шведским нормам.
Совещания с местными представителями.
Разные облегчения, кои делались населению при взимании оброков. Набор матросов для русского флота.
Постройка галер. Ямская повинность. Пленные и эмигранты. Пенсии чинам финского войска.
Мероприятия русских властей против своеволия. Заговор финлянцев. Избрание наследника шведского престола.
Заботы риксдага о финляндцах.

VIII Война и мир 1843 г.

Мирные переговоры. Представители России и Швеции на Абоском конгрессе. Приготовление к войне. Аланд. Начало кампании. Бой при Корпо. Характеристика адмирала гр. Головина. Пререкания  на конгрессе о территориальных уступках.  Условия  мира. Торжества в  Або и Петербурге по случаю окончания войны


IX. После ВОЙНЫ.

Посылка генер. Кейта с отрядом в Швецию. Русские в Сток­гольме и его окрестностях. Отставка Кейта. Политика ба­рона Корфа, Финляндский генерал-губернатор Барон Розен.
Гр- Н- Панин. Проекты Фреденшерва. Дело Вийкмана.
Укрепление Гельсингфорса. План обороны Финляндии. Эренсверд. Постройка крепости Свеаборга.
Краткой очерк царствования Елизаветы Петровны

Разделы ресурса